Привет, печальные жители Покрова-17. Я Старик, и это моя проповедь для вас.
Скоро что-то произойдет.
Не знаю что. Но знаю, что это закончит историю Покрова-17.
Я чувствую это. Я всегда чувствую такие вещи.
Я не пытаюсь запугать вас или произвести впечатление дешевыми пророческими понтами. Я не Нострадамус и не Кашпировский. Я не умею заряжать воду через телевизор — представьте себе, до сорока лет дожил, а так и не научился.
Но я чувствую, что история Покрова-17 скоро закончится. Как именно кончится это? Хорошо или плохо для нас?
Вырвемся ли мы на свободу? Или, может, на нас сбросят ядерную бомбу, чтобы не мучились?
Я не знаю.
Всё зыбко, тяжело и непонятно. Сумасшедшее, злое, святое наше время! Никуда мы от него не денемся: надо быть такими же, как и оно, сумасшедшими, злыми, святыми. Вот он, наш выход, наш прорыв: встать рядом со временем, поднять голову, выпрямить спину, шагнуть в наше дерзкое будущее тяжелым отчаянным строем!
Вы — такие. Вы сможете. Вы сильнее, чем думаете о себе.
Приходите на железнодорожную станцию. Еды и оружия по-прежнему хватит на всех.
Пока не случилось ужасное и непоправимое, мы должны совершить прорыв.
Это был я, Старик.
И вот я опять в этом темном кабинете с заколоченными окнами, тускло освещенном лампочкой без плафона, и снова за спиной полковника висит на стене портрет Дзержинского, а рядом — глянцевый календарь за 1990 год с рыжеволосой голой женщиной, криво прикрепленный канцелярскими кнопками.
Я сидел за столом на том же самом стуле. Только меня больше не хотели пристрелить и не душили пакетом.
Полковник достал из стола два шприца уголька. Сделали себе инъекции. Стало чуть получше.
— Я вообще редко пью, — сказал я, опасливо оглядываясь.
Всё же это место по-прежнему пугало. Впрочем, видимо, из-за воспоминаний. Здесь я набрался не самых приятных впечатлений.
— Молодец, — сказал полковник, копаясь под столом. — Пьянство — зло. Но и мы тут не особо добрые.
Он выставил на стол поллитровую бутылку водки. За ней — еще одну. А потом еще. Поставил три граненых стакана, дыхнул в стекло, протер пальцем.
— Откуда у вас тут водка? — поинтересовался я.
— Солдаты на кордоне таки знают толк в коммерции, — ухмыльнулся полковник. — Мы делимся с ними провизией, которую привозят с Большой земли, они нам водку достают. Что ж, не люди, что ли?
— А почему стакана три?
— А сейчас третий придет. Закуску принесет.
И сразу раздался стук в дверь.
— Заходи, можно не стучать, — лениво пробормотал Каменев, открывая первую бутылку.
В кабинет зашел высокий парень в сером пятнистом камуфляже, он был без маски — светловолосый, остроносый, с квадратными скулами. В руках он нес трехлитровую банку с солеными огурцами.
— Как просили, товарищ полковник, — сказал он и поставил банку на стол.
Я узнал его голос.
И содрогнулся от воспоминаний.
— Это ты душил меня пакетом, — сказал я.
Парень пожал плечами, подвинул стул, уселся рядом со мной.
— Служба.
Заметив, как я смотрю на него, он широко улыбнулся и добавил:
— Извини уж.
— Да… — пробормотал полковник, задумавшись о своем. — Приходится делать херовые вещи, да, Серег?
Серега, точно, он звал его именно так. Помню. Как тут забыть.
Серега коротко кивнул и снова пожал плечами, глядя на меня.
Полковник без лишних слов налил каждому по полному стакану и сразу схватил свой.
— За свет, — угрюмо сказал он.
— За свет, — сказал Серега.
— За свет, — повторил я.
И выпили.
Водка обожгла язык и провалилась горьким льдом в нутро. Я сморщился, нашарил в банке огурец и закусил.
