– Не знаю. Мы много сочиняем. Мы без конца придумываем. То, что есть, никогда не кажется нам достойным рассмотрения. Впрочем, я не это хотел сказать, – мы можем привыкнуть к любой несообразности, но все естественное кажется нам странным. Все, что нормально, мы стремимся изменить.
Я запутался и замолчал. Мысль ускользала от меня…
– Ты знаешь, – сказала Оля, – я собираю твои статьи.
– Зачем? – я был искренне изумлен.
Она пожала плечами и почему-то виновато посмотрела на меня.
– Я их вырезаю и складываю в отдельную папку.
Я поцеловал ее ладонь, мысли мои окончательно смешались.
– Я и сам этого никогда не делал, – сказал я, – кому нужна эта галиматья?
Она промолчала. Я уже понимал, что говорю не то, но какое-то глупое чувство мешало мне остановиться.
– Я надеюсь, ты найдешь им разумное применение, а папку отдай сыну.
– Перестань, – сказала Оля.
Ее бархатные глаза потемнели.
– Прости, – сказал я, – это ведь так… болтовня.
– Все еще обомнется, – сказала она неожиданно и провела рукой по моим волосам, – не чуди.
День завершался, стало прохладней, мы оделись и зашагали на станцию. Появилась электричка, и купальщики бросились на нее с гиком и свистом. С похожей одержимостью штурмовали, должно быть, мешочники теплушки гражданской войны.
Но день в Косачах, верно, прибавил мне сил. Я не только пробил путь себе и Оле, я даже отвоевал нам два местечка на скамье. Мы сели, и теперь уже она положила голову мне на плечо.
– Знаешь, – сказала она под стук колес, – мой Виктор мечтает учиться в Москве.
– Ну что ж, – сказал я, – это естественно.
– Тут дело не в институте, – вздохнула Оля, – он мечтает уехать.
И она замолчала – на этот раз до самого города.
Электричка остановилась. Все ее население торопливо высыпало на платформу и направилось на привокзальную площадь. Мы шли едва ли не последними.
– У тебя плечо не ноет? – спросила Оля.
Я слегка погрешил против истины:
– Нет, мне было только приятно.
На площади мы остановились.
– Ну что, – сказала Оля, – по домам?
Я помедлил не больше двух-трех секунд.
– Никогда, – сказал я решительно. – Мы поедем в мой дворец. Пообедаем вместе, а потом зайдем ко мне. Ты же должна посмотреть, как я устроился.
Последней фразы я мог и не говорить. Оля отлично прожила бы и не увидев, куда я положил сорочки, а куда – бумаги. И сам номер едва ли мог сойти за достопримечательность.
– Хорошо, – сказала она.
Мы сели в такси и поехали в гостиницу. Я смотрел на улицы за окном, которые быстро сменяли одна другую, я хотел представить себя с Олей на этих улицах два десятка лет назад, но из этого сейчас ничего не выходило, и само это желание казалось надуманным и насильственным.
Что ж, думал, видимо, каждый из нас, в конце концов, это должно состояться. Пусть двадцать лет спустя. Так будет достигнута справедливость. Мы переспорим судьбу.
Мы не разговаривали. Говорить не хотелось.
Входя в ресторан, Оля заметила:
– Я одета не в расчете на вечернее общество.
– Пренебрежем, – отмахнулся я.
Народу в ресторане было немного. Воскресный пир еще не начался. Съезд кутил был впереди, – за столиком в углу сидела группа молодежи да еще две-три парочки вроде нас.
Мы сели.
– Что ты будешь есть? – спросил я.
– Не знаю, – сказала она, – мне не очень хочется.
Удивительно, подумал я, мне тоже не очень хочется. И это после дня на пляже. Обычно после таких озонированных часов меня сотрясал дьявольский аппетит. Что ж это такое? Мы волнуемся точно дети.
На эстраде появились оркестранты. У них были равнодушно-профессиональные лица. Впереди уселся хилый юноша, игравший на скрипке. В оркестре он, очевидно, был главной музыкальной силой. Не нужно было особой проницательности, чтобы угадать в нем студента консерватории. Контрабасист был под стать своему инструменту – толстый, пухлощекий, с сонным добродушным лицом. Понравился мне гитарист – худенький мужчина средних лет, с щеголеватыми усиками, невысокий, подвижной, с небрежной улыбкой, судя по всему, великий дамский угодник. Ударник до странности напоминал гроссмейстера Фишера. Впоследствии оказалось, что он еще и певец. Еще трое музыкантов сидели в глубине, и я их плохо разглядел. Бог с ними.
Мы сделали заказ. Ресторан стал между тем наполняться. За столиками шумно рассаживались мужчины с бравыми лицами завсегдатаев и возбужденные, принаряженные женщины. И в тех, и в других чувствовалась некоторая напряженность и неестественность. Этот воскресный набег таил в себе второй, главнейший смысл. Не желание вкусно и сытно поесть, а эскапада, выход из привычного круга, вызов будням, какое-то неосознанное самоутверждение. Может быть, были и такие, как мы с Олей, две бездомные души на тропинке греха, но чаще всего это были целые семьи, объединенные приятельством и общностью интересов. Сегодня они радостно выходили из бюджета, в восторге от собственного мотовства и легкомыслия. Я испытывал к ним непонятное участие, которое, знай они о нем, их удивило бы и огорчило.
Принесли закуску и вино.
– Будь здорова, – сказал я.
– И ты, – она кивнула и осторожно пригубила фужер.
– До дна, до дна, – прикрикнул я.
