– Вот видите! Так всегда – кинозвезды ниже ростом, чем мы думаем! – сказала Мишель нетрезвым коллегам.
Джек злорадно улыбнулся про себя – если бы рядом был этот Давленый Пенис Маккарти, он бы заметил, что голова Джека упирается аккурат в ее «парочку твердых шаров».
Джек повел Мишель на ужин в ресторан «Джонс», модное голливудское заведение, впрочем не самое его любимое – слишком многолюдное и процветающее, просто он решил, что Мишель обидится, если он не покажет ей местные «злачные» места. Кормили там не так чтобы очень, зато клиентура любопытная для человека, первый раз попавшего в Лос-Анджелес, – фотомодели, кинозвезды, трансвеститы и не трансвеститы (и те и другие – с накладными грудями) и прочее в этом роде.
Разумеется, Джек тут же заприметил в углу Лоуренса с парой моделей, они одновременно показали друг другу по оттопыренному среднему пальцу. Мишель восхищенно закивала – но сильновато, чуть не упала.
– Я не ела с утра, – призналась она, – да и последняя «Маргарита» была явно лишней.
– Возьми тогда пасту, полегчает, – посоветовал Джек.
Мишель в ответ на это выпила еще стакан белого, пока Джек выдавливал себе в чай лимон, все время оглядываясь – вдруг Лоуренс решит ему отплатить за бутылку шампанского, которую он вылил ему на голову в Каннах.
– Боже мой, какое крутое место! – сказала Мишель.
Какая жуткая смесь бостонского и нью-йоркского акцентов, подумал Джек.
Да и сама она уже далеко не крутая. Джек хорошо помнил ее кожу – гладкая, сияющая; ныне – сухая, немного покрасневшая, словно все тело – сплошная ссадина, словно она долго сидела в горячей ванне, а потом долго стояла на морозе. Волосы, некогда воздушные, медвяно-золотые, потускнели, перестали виться. Да и сама она какая-то совсем худая, даже тощая, жилистая – какими бывают женщины, сидящие на слишком строгой диете или слишком много времени проводящие в спортзале (а часто и то и другое). Она не так много и выпила, но все – на пустой желудок (она выглядела так, словно у нее всегда пустой желудок), а ведь и в лучшие времена она пьянела даже от небольшой дозы алкоголя.
Мишель была в сером брючном костюме по фигуре и облегающей серебряной блузке. Одежда явно из Нью-Йорка – готов спорить, подумал Джек, такую не купишь ни в Бостоне, ни в Кембридже, да и эти ее высоченные шпильки можно найти только в Нью-Йорке. Но даже при всей этой амуниции она выглядела врачом – плечи словно насильно расправлены, как у человека, восстанавливающегося после перелома шеи; про таких говорят «аршин проглотил».
– Я просто в голову никак не возьму, как тебе это удается, – заговорила Мишель. – Ты делаешь ну совершенно противоестественные вещи – то ты лыжник-трансвестит, то ты мертвая певица, то водитель лимузина, женатый на шлюхе. Но ты так естественно выглядишь в этих ролях!
– У меня много знакомых водителей лимузинов, я неплохо изучил их повадки, – сказал Джек.
– Хорошо, допустим. А сколько у тебя знакомых ветеринаров-гомофобов?
Черт, она и этот чудовищный фильм видела, как ей только удалось!
– Ну я же странный, ты сама говорила, – сказал Джек.
– Но тебе это сходит с рук! Ты естественно странный.
Джек предпочел промолчать. Мишель что-то вылавливала из бокала с вином – а, она уронила туда кольцо.
– Я так готовилась к этой встрече, худела как одержимая, за месяц сбросила два размера. Кольца с пальцев падают, – сказала она.
Джек выудил кольцо из бокала ложкой – оно свалилось со среднего пальца на правой руке; средний палец на левой был еще тоньше, а на указательный кольцо не налезает.
Старомодное кольцо для женщины ее возраста, подумал Джек, слишком крупное, с большим сапфиром, оплетенным бриллиантами.
– С этим кольцом связано что-то личное? – спросил Джек.
Мишель опрокинула бокал и зарыдала. Она не последовала его совету и заказала не пасту, а пиццу; в «Джонсе» пиццу делали на очень тонком тесте, так что от нее не протрезвеешь.
Кольцо принадлежало матери, поэтому Мишель и плакала. Та умерла от рака кожи, когда дочь училась в университете, и у Мишель тут же появилось кожное заболевание – стрессовая экзема, по ее словам. Поэтому-то она и пошла в дерматологи.
Отец женился вновь на очень молодой.
– Охотница за деньгами, «золотоискательница»! Ей столько же, сколько мне! – сказала Мишель и заказала третий бокал вина, не притронувшись к пицце. – Ты ведь помнишь квартиру моих родителей в Нью-Йорке?
Она сняла материнское кольцо и положила его на край тарелки.
– Еще бы, – сказал Джек.
Разве можно забыть эту квартиру на Парк-авеню? Шикарные комнаты, шикарные родители, шикарная собака! И еще Пикассо, повешенный ровно на высоте унитаза в гостевом туалете, словно предлагает на себя написать.
– Она должна была достаться мне, – сказала Мишель. – А теперь отойдет «золотоискательнице».
– Вот оно что.
– Почему ты тогда не стал спать со мной, Джек? – сказала она. – Ну как тебе только в голову пришла эта идея, помастурбировать вместе? Это что, нежнее, чем обычный секс, я правильно понимаю?
– Я думал, у меня триппер, – сказал Джек. – Я не хотел тебя заразить.
– Откуда у тебя мог быть триппер? У тебя же никого не было.
