– Жорж договорился с командой жандармов о нашем сопровождении, – сказала она твердо. – Мы уезжаем. А ты, Катерина, можешь, коли хочешь, перейти к бабушке, под ее покровительство. Одной девице жить неприлично.
Ой, как ее напугали! Катя даже фыркнула. Но по здравому размышлению решила все же у бабушки не жить: заест.
– Я только съезжу к Демидовым, Клавку побью!
– Никаких Клавок, – сурово отрезала мать. – Складывай сундуки. Завтра до рассвета тронемся, по холодку.
– А прощальные визиты? – ужаснулась Оленка, трепетавшая при мысли о нарушении приличий.
– Нет, – мать отказала и ей.
Вот, спрашивается, где он? Когда позарез нужен? А она одна, рук не хватает, голова разрывается на части. Взять бы полотенце, да хорошенько стянуть – не потому что болит, а потому что вот-вот разлетится, как пушечное ядро. Разве люди не за тем женятся, чтобы помогать друг другу?
– Пошли прочь! – госпожа Бенкендорф знала, что сможет взять себя в руки, только если останется одна. Хоть на минуту. Где ее прежняя решимость? Расслабилась за мужниным плечом. Хорошо ей. Спокойно. Но коли муж-то далеко? Доставай, казачка, саблю. Не по руке, да не тяжелей косы. Привыкнешь.
Лизавета Андревна села на диван, утвердила ладони на коленях, прочла «Отче наш». Потом выдохнула, поднялась, постояла и пошла в верхние комнаты, глянуть, как девки складывают вещи.
Катя и Оленка решили навестить Машу. Та лежала вся бледная, почти зеленая, но храбро заявила, что поедет, раз матант[101] так хочет. Девушки захлопотали, помогая горничной собрать ее вещи. Им было очень стыдно перед кузиной – хоть и по отчиму, а все же своя. Если бы Аню? Машу? Или трехлетнюю Софи? Да что за люди!
– Я все-таки поеду, накажу Клавку, – попыталась заявить Катерина.
– Ты только обнаружишь наш отъезд, – по-взрослому сказала Мари. – А матант хочет этого избежать, насколько я понимаю.
Сейчас в светский салон! Где была ее немецкая рассудительность, когда она глотнула отраву? Любопытно стало. Вот и не делай вид, будто умнее других.
– Если бы с ней что-то случилось, отец никогда не простил бы нам, – сказала Оленка, выходя из комнаты кузины. – Ведь ему брат детей поручил.
– Не жалоби меня, – фыркнула Катя. – Ему давно пора заметить, что и дома дела делаются. Не только на службе.
Она не прощала не потому, что отчим был вечно занят, а потому, что занят не ею. Кате казалось, что весь мир кружится вокруг ее юбки и ложится к ногам, как шаль на паркет.
– Я не могу это так оставить. Демидовы поплатятся.
С большим трудом Оленке удалось удержать сестру дома. Проклятия в адрес злополучной Клавдии вырывались у старшей произвольно, во время самого простого разговора или при складывании спальных чепцов. Она порывалась немедленно нестись и растерзать соперницу.
Что было нелишним, если учесть, что мадемуазель Демидова после мнимого отравления «разлучницы» отправилась домой и написала принцу Хозрев-Мирзе длинное, нежное письмо по-итальянски, раз уж он хорошо знает этот язык, которое и передал подкупленный полицейский из охраны.
По совести сказать, юноша прочел только после того, как ему в глаза бросилось слово «amore», сто раз повторенное в тексте. Но переписка завязалась. При третьем размене почты Лейла и Мейджнун договорились бежать. Что ставило под сомнение миссию персидского наследника в России, но молодая кровь уже бурлила в его жилах. При чем тут война? Чей-то посол? Могущественный северный властелин? Когда целых две птички, глядя на луну, сказали ей: «Не всходи!»
На гулянии в Соколиной роще карета наследника должна была остановиться в укромном месте. Туда подъедет экипаж Демидовой, и… счастью нет преград.
Кроме собственной глупости, конечно. Соколиная роща – чудное местечко, но там полно зрителей. Запряженные одной лошадью фаэтоны движутся по кругу нарочито медленно, их верх открыт именно для того, чтобы дама могла продемонстрировать красоту и богатство туалета. Дорожная карета сразу бросилась бы в глаза.
Кроме того, принц не мог ускользнуть ни от своих вельмож, ни от бдительных полицейских. Хорошо хоть жандармы намеревались отлучиться – все ли и куда именно, пока неясно. Хозрев-Мирзе нужны были сообщники, и он открылся хабибу, наиболее остро негодовавшему против русских, а также астрологу Менухиму, который предпочитал держаться шахзаде с тех пор, как понял, что тот не погибнет.
Врач обещал приготовить и подсыпать в гранатовый шербет сонную траву – белену – в нужной пропорции. А также угостить им и полицейских, пристрастившихся к напитку за время «квартирования» персов у генерал-губернатора. Для верности зелье было подмешано и в харасанский табак, которым, переломив себя, кизилбаши снабжали охрану, что развязывало им руки и позволяло выскальзывать из дома наместника столицы в неурочные часы. Принцу бы заподозрить доктора – уж больно тот уверенно действовал, – но все догадки молодость оставляет на потом.
