Некоторое время спустя его вызвали в исправительный суд Вузьера. Позднее, в книге «Как я сидел в тюрьме», он в легком тоне рассказывает о своей поездке 24 марта 1885 года на соседской двуколке, об остановке в отеле «Золотой лев», о «Дворце Правосудия в миниатюре», о темной драпировке в зале суда. Но тогда, перед лицом судьи Адана и страшного генерального прокурора, по происхождению овернца[491], он совсем не смеялся. «Слушания начались с мелочей, — рассказывает он, — бродяги, браконьеры, мелкие кражи и т. п. Когда же пришла очередь рассматривать мое дело, в зале суда установилась тишина, хотя там было порядочно народа. В здешних местах я был нечто вроде знаменитости, несмотря на свою довольно дурную репутацию»[492].
Сначала допросили его мать. Она согласилась, что характер у него сложный, что ему случалось, будучи пьяным, говорить ей грубости и совершать резкие и необдуманные действия, но сказала, что о дурном с ней обращении речи вести нельзя. Давы не стали говорить так хитро и поведали о мерзостях и низостях обвиняемого; их рассказ был подлинной мелодрамой. После чего поднялся прокурор и зычным голосом потребовал строгого наказания «для самого гадкого представителя рода человеческого, бича нашей земли, явившегося нас обесчестить»[493]. Что же до Верлена, то ему, по его словам, было стыдно за все оргии и непристойности, совершать которые сознательно он никогда не собирался, ни за что на свете[494]. Его адвокат, г-н Буало, отнес произошедшее на счет нетрезвого состояния своего клиента, который потерял контроль над собой. А свою мать он боготворит. Возможно, он и сказал, что покончит с собой, если его лишат возможности ее видеть, но ни угроз жизни, ни насилия, ничего такого и вовсе не было. Все, что было, это лишь монолог несчастного, который в тот день заливал свои неприятности вином. Раскаивающийся вид обвиняемого был признан смягчающим обстоятельством. Несмотря на обвинительные показания Давов, он был приговорен лишь к месяцу тюрьмы и штрафу в 500 франков.
После истечения срока подачи апелляции, 12 апреля, он сдался в руки тюремщиков.
Вузьерская тюрьма была просто отчим домом, решетки в ней были из дерева, крашенного в черную краску, сидело в ней от силы четыре-пять человек, это было милейшее место на свете! Заключенные играли с надзирателем в монетки, гонялись за местным вороном по кличке Николя, который имел наглость нагадить на стираное белье, которое хозяйка повесила в тюремном дворе сушиться (кончилось тем, что птицу поймали и съели[495]). Верлен подметал спальное помещение и с прилежанием читал вечерние молитвы. Каждое воскресенье в тюрьму приходил кюре из соседней деревни Фалез.
Тюрьму потом снесли, но сохранились фотографии, так что мы можем вообразить себе, как наш поэт сидит на скамейке посреди участка земли с живой изгородью из кустов и курит трубку, а вокруг возвышаются высокие тюремные стены. Он, вероятно, сочиняет стихи и записывает их в блокнот, как он это делал всю свою жизнь; так, стихотворение «Луны» из сборника «Параллельно» датировано «Вузьер, 13 апреля — 13 мая 1885 года».
Когда он отбыл свой срок и заплатил штраф, а произошло это 13 мая, он простился со своим тюремщиком, но не без того, чтобы выпить с ним полштофа вонкского вина в кафе «Милый уголок»[496].
Сообщая Шарлю Морису 11 мая о своем скором приезде в Париж, он просил его вскрывать почту, которая должна его ожидать у Куртуа, так как в настоящее время его «могут убить, нет, я не собираюсь покончить с собой, но меня могут убить». Еще 2 ноября 1884 года он просил его заняться судьбой «Давно и недавно» «в случае несчастного случая (sic)», что, видимо, говорит о том, что Давы поклялись до него добраться.
Но он прибыл в столицу целым и невредимым. Его очередное письмо в журнал «Лютеция» датировано «Париж, 16 мая 1885 года»[497].
Однажды, когда Верлен жил в тупике Сен-Франсуа и у него в гостях был Шарль Морис, кто-то постучал в дверь. Это г-н де Горье, столяр, пришел чинить окна.
— A-а, входите, г-н Горе, — грустно улыбнулся ему Верлен, — здесь почти ваш дом родной.
Ж. Е. Байар «Латинский квартал вчера и сегодня»
Верлен поселился у семьи Куртуа на улице Ля Рокет; там ему на несколько дней предоставили кров. Вскоре он понял, насколько нестабильно его финансовое положение: все деньги, вырученные при продаже домика в Мальвале, ушли на уплату штрафа. При этом нечего было и думать просить помощи у матери: она обиделась и по возвращении в Аррас перестала писать сыну.
