Война, война, думал я про себя, ну так что, разве уж так важно, что творится вокруг?
До сих пор не знаю, как все это случилось, словно во сне, а може, и был это сон на самом деле. Не то велел мне кто, не то попросил меня зайти в тот дом, хотя и не ведал я, чего иду, и к кому иду, и зачем — просить ли, брать или давать. Хотя, признаться, словно чувствовал, словнo понимал, куда иду и зачем.
И таки пошел я, хотя и не вспомню — как. Не пешком шел и ехать не ехал, словно по ступенькам каким-то взбирался.
Очутился я в прихожей, там серый свет из длинных окон падал, а может, электрические лампы светили по углам, но уж очень запыленные, видно, они были, ибо странным все казалось кругом: какие-то одежды бесцветные на одной стене, старинный резной буфет у другой, изогнутым верхом накренившийся, одним стеклянным глазом зло поблескивающий. Другой глаз, средний, матовой пленкой затянувшийся, словно слепец. Третий — черной бездной раскрывшийся от любопытства, как и я. И пол — не то деревянный, не то из камня — через серый туман еле различимый, жесткий, гнетущий.
Война, война, думал я про себя, разве так уж важно, что творится вокруг.
Тихо было, как в гробу, не появлялся никто, неужто не позвонил я у входа, но все равно никто не показывался, и я попытался представить себе, разглядеть в этом блеклом свете прихожей женщину, которой я был нужен.
И замелькали, пронеслись видения жуткие, хотя и утешал я себя: и красива она, и не стара, и привлекательна, но туманные видения по-своему сменяли друг друга — промелькнула старуха с усохшим телом и поблескивающим левым глазом, зрелая девица с толстыми, как колоды, ногами, пухлая рука, рыжие волосы, боязливое белое лицо, прячущееся от посторонних взглядов.
В это время мужчина в прихожую вбежал. Светловолосый, в очках, небольшой такой мужчина. Он торопливо оглядел меня, мимо промчался, опустив голову, к стенке, вздувшейся бесцветной одеждой, прислонился, затем вернулся, и застыдился я в глубине души, застыдился того, зачем пришел. Не ждал я мужчину, меня встречающего, ведь вроде бы женщина должна была меня ждать. И утешал я себя, и убеждал я себя — может, не мужчина он вовсе, может, к жене его пришел. Может, он сам и вызвал меня.
Все же я пробормотал что-то, извиняясь.
Или так только почудилось.
Ибо не почувствовал я, чтобы губы мои шевельнулись, и звука никакого ушами не услышал.
И его губы не дрогнули, и звука никакого не было, когда он уставился на меня и спросил:
— А ты чистый?
Я повернул голову, не поняв, тоже спрашивая. — Здоров ли? Здоров. Он другое спрашивал.
— А твое тело чистое?
Никак не мог вспомнить, мылся я в этот день или нет, и не соображал — день теперь или вечер, утро или ночь.
Пока я стоял так, опустив голову, пытаясь что-то понять, он сказал:
— Раздевайся.
Он стоял напротив, этот небольшой мужчина, этот очкастый человечек с незапоминающимися чертами лица. и терпеливо ждал. а я медленно тянул через голову свитер и думал, что некрасиво, очень некрасиво будет, если и впрямь не очень чистый я, если он увидит это, так как, чего доброго, и вправду не успел я сегодня умыться. Война, война, думал я, война, ну. неужто так все важно. И хотя совсем все равно было, совсем безразлично все, не хотел я, чтобы выгнали меня.
— И брюки, — сказал он.
Будто во сне делал я все, что он велел. И брюки снял, хотя сам не знаю как, может, мужчина этот помог. Только холод почувствовал, дрожь по телу пробежала, может, прихожая не отапливалась.
Между тем мужчина ловко продолжал свою работу. Засучил он мою рубашку и спину царапнул жесткой щеткой, сильно подув при этом. Пушок на всем теле дыбом стал, и я еще более задрожал, боясь, чтобы не взлетела, потревоженная струей воздуха, какая-нибудь пылинка, чтобы не выгнали меня.
Пожалуй, чистый я был, или это больше не интересовало мужчину, только почувствовал я на левом бедре укол тупой иголки, болезненный и неожиданный, — зачем эти лекарства и что за лекарства? Чтобы не заразил? Не оплодотворил?
Он охранял здоровье своей женщины?
Или чужих детей не хотел?
И рассмеялся я, как смеются во сне, ибо смешно мне было, так, как во сне бывает.
Мужчина делал свое дело не впервые, я мог на него положиться, он знал, что делает, только очень спешил — может, так всегда, или только в этот раз, может, я слишком замешкался, может, и вправду приближался чей-то последний час, а я старался вспомнить, бывают ли лекарства, чтобы не заразить, бывают ли такие, чтобы не оплодотворить, и какие еще лекарства бывают в таких случаях.
Тогда он втолкнул меня в соседнюю комнату.
И тогда я угадал.
Должно быть, угадал.
Чтобы быть настоящим мужчиной — сильным мужчиной.
Мне стало спокойней. И приятней. Я мог полагаться на себя в любом случае. Мог выдавать себя за мужчину не страшась.
Только выглядел я неважно в жалкой оставшейся на мне одежде: в потрепанной майке и трусах.
