— Уидмерпул тоже уходит из штаба.
— На повышение — в полковники?
— Командир дивизии, возможно, еще вставит ему палку в колесо. Он проведал кой о каких интригах Уидмерпула и разгневался; но так или иначе Уидмерпул уходит.
— Как драматично.
— До предела.
— А как же ты?
— Не знаю. Видимо, в ПУЦ направят. Чарлз, мне надо уже к Чизману. Но расскажу сперва, какая беда стряслась в Лондоне, когда я сейчас там был проездом.
Я торопливо рассказал ему о бомбах, попавших в «Мадрид» и в дом Дживонзов.
— Подумать только, «Мадрид» разрушен. Я как-то вскоре после свадьбы повел туда мою Пегги. Не вечер получился, а желтая точка. А в доме Дживонзов я жил — в квартирке наверху, под присмотром Таффи, — обучался трезвости. Таффи читала мне там Браунинга. И все стало пеплом?
— Отнюдь нет. С фасада не видно никаких разрушений.
— Бедная тетя Молли — лучше бы она так и жила в своем Догдине и пеклась об эвакуированных школьницах.
— Не по ней была такая тихая жизнь.
— И Тед бедняга. Неприкаян он будет теперь. Я любил, бывало, заглянуть с ним в пивную потихоньку от Таффи.
— Он никуда не уехал. Живет в разбомбленном доме, как на бивуаке, дежурит на посту гражданской обороны.
— А о Присилле я помню, что за ней очень ухаживал какой-то музыкант — им и его симфонией попотчевала однажды гостей моя мать. Ты ведь был на этом необычном рауте, Ник? Он связан в моей памяти со странной маленькой женщиной, кудрявой от оборок и рюшей, как овечка. Я слегка приударил за ней.
— Ты говоришь о миссис Маклинтик. Она теперь живет с этим музыкантом — с Хью Морландом.
— Да-да, Морланд. Она живет с ним, значит? Как распустились нравы. Влияние войны, должно быть. Уж как я стараюсь подавать целомудренно-монашеский пример, но никто ему не следует. А забавен был тот музыкальный вечерок. Явилась Таффи — тащить меня домой. Я довольно четко помню, хотя перебрал тогда сильно. Вот уж испил действительно. Любому кошмару готов противостать.
— Чарлз, мне надо идти. Значит, ты твердо решил оставаться в прачечной, куда бы ни направили?
— Quis separabit?[23] Таков ведь девиз Ирландского гвардейского полка? Таков же и у нашей прачечной.
— Ты сейчас в казарму?
— Прогуляюсь еще немного. Не хочется опять читать поэзию. Она всегда выводит меня из равновесия. Придется, видно, бросить и поэзию, как бросил пить. Развеюсь прогулкой. Я до девяти свободен.
— Прощай, Чарлз. До вашего отъезда, может, не увидимся.
— Прощай, Ник.
Он улыбнулся, кивнул мне и пошел прочь по улице. Вид у него такой, точно оборваны уже все связи с так называемой нормальной жизнью, армейской и всякой иной. Я возвратился к Чизману и сержанту Эблетту. Они явно нашли уже общий язык и оживленно толковали об уходе за машинами.
— Отыскали своего солдата, сэр? — спросил сержант.
— Отыскал, поговорил. Знал его до войны.
— Да, он вашего круга, сэр. Мог бы и в концерте тут принять участие, но, похоже, ввиду отправки отменяется концерт.
— Куда б вы ни поехали, сержант, всюду будете давать отличные концерты. А нам без вашей голоштанной чечетки будет скучно.
— Да, этот номер любят, — сказал сержант Эблетт без ложной скромности.
Я проводил Чизмана в корпус «Джи». Несмотря на свою мягкую манеру, он оказался упорным спорщиком.
— Это ваша точка зрения, — повторял он по всякому поводу, — но можно взглянуть и совершенно иначе.
Упорство пригодится ему на должности — ведь прачечная, как и каждая мелкая, более или менее независимая, войсковая единица, подвержена всяческим нажимам и давлениям извне.
— Минутку, пока не забыл, — сказал он. — Запишу-ка фамилию вашу, и сержанта, и помначтыла.
Извлекая записную книжку, он расстегнул две верхние пуговицы френча. Под френчем обнаружился жилет штатского покроя, хотя из того же материала, что и форма. Я выразил удивление.
— Вы не первый удивляетесь, — ответил Чизман без улыбки. — А я ничего ни вижу здесь странного.
— Как-то не приняты у нас жилеты.
— Я всю жизнь ношу. По какой же причине должен я в армии отказаться от жилета?
— Действительно, причин нет.
— А даже портной удивился. Говорит: «Мы обычно не шьем жилета к френчу, сэр».
— Да, война у нас портновская.
— В каком смысле?
— Просто так говорят.
— Почему?
— Бог его знает.
Чизман поглядел недоуменно, однако расспросы прекратил.
— Ну, пока — до утреннего построения.
