— Сосед сообщил ему в письме, что жена спуталась с другим.
— Понятно.
— В газетах без конца трубят, что британские женщины не щадят усилий для победы. А по-моему, — продолжал Гуоткин со все той же страстностью, которая моментами вскипала в нем, — они не щадят усилий, чтобы спать с кем только могут, пока муж в армии.
Пусть в словах Гуоткина была доля преувеличения, но надо признать, что подобные письма мужьям приходили в роту нередко. Чипс Лавелл (мы с ним женаты на сестрах) заметил однажды: «Почитать нашу популярную прессу, подумаешь, что прелюбодействуют одни богатые. Вот уж вершина глупого газетного снобизма». И действительно, ведя ротные дела, через недельку-две лишишься всех иллюзий на этот счет. Я спросил Гуоткина, известны ли подробности семейного несчастья с Пендри. Подробностей Гуоткин не знал.
— Мерзость какая, — сказал он.
— Мужчины, надо думать, тоже рады позабавиться при случае. Не одни лишь женщины. Правда, находить на это время ухитряется здесь разве что капрал Гуилт.
— Мужчина — дело другое, — сказал Гуоткин. — Только нельзя из-за женщины забывать свой долг.
Мне вспомнился фильм, который мы с Морландом смотрели до войны. Русский полковник (действие происходит в царские времена) делает подчиненному выговор, употребляя именно эти слова о долге: «Женщиной, из-за которой забываешь свой долг, следует презреть». Насколько помню, там юный поручик, проведя ночь с любовницей полковника, опоздал к утреннему построению. Впоследствии мы с Морландом не раз возвращались в своих разговорах к этому суровому суждению.
— Это как взглянуть, — пожимал плечами Морланд. — Матильда, скажем, возразила бы, что следует презреть как раз женщиной, неспособной заставить тебя забыть о долге. Барнби же сказал бы, что следует презреть долгом, из-за которого забываешь о женщинах. Все тут зависит от точки зрения.
Возможно, Гуоткин смотрел фильм и запомнил фразу, милую ему. Но, вообще-то, вряд ли этот фильм, сравнительно «умственного» пошиба, дошел до провинциальных экранов. Скорее Гуоткин самостоятельно выносил в себе эту мысль — возвышенную, но не весьма оригинальную. К примеру, Уидмерпул, мой однокашник, после неудачной влюбленности в Джипси Джонс зарекся связываться с женщиной, из-за которой бросаешь дела. О собственной своей жене Гуоткин говорил редко. Упомянул как-то, что тесть его болен и, если умрет, теще придется перебраться к ним.
— Как же вы с Пендри поступите? — спросил я.
— Устрою ему отпуск поскорее. Боюсь, что придется вам побыть без взводного сержанта.
— Все равно Пендри положен отпуск рано или поздно. К тому же от него — теперешнего — мало пользы.
— Чем скорее Пендри съездит в отпуск, тем скорее покончит со всем этим.
— Если сможет.
Гуоткин взглянул на меня удивленно.
— Съездит домой — и все упорядочит, — сказал он.
— Будем надеяться.
— Разве, по-вашему, Пендри не сумеет обуздать жену?
— Не могу судить, не зная ее вовсе.
— То есть она может уйти к тому, другому?
— Все может случиться. Пендри может и убить ее. Кто знает.
— Помните ту книжку Киплинга у меня? — сказал Гуоткин, помолчав минуту.
— Да.
— Там перед каждым рассказом — стишки.
— Да, и что же?
— Один мне накрепко запомнился — некоторые строчки. Целиком я стихов не удерживаю в памяти.
Гуоткин опять замолчал. Неужели счел, что уже слишком раскрылся, и не назовет стишка?
— Какой же это запомнился вам?
— Там про бога римского, что ли.
— A-а, про Митру.
— Вы помните?
— Конечно.
— Уму непостижимо, — удивился Гуоткин, глядя на меня как на фокусника.
— Как вы сами выразились, Роланд, мое ремесло вынуждает меня много читать. Но что же вам запомнилось о Митре?
— Там сказано: «Митра, и ты ведь воин…»
Гуоткин замолчал. Посчитал, видимо, что я с полустроки пойму его.
— А перед тем упомянуто, что лбу жарко под каской и что от сандалий горят ноги? Вообразить не могу ничего тягостнее, чем шагать в античных сандалиях, особенно по булыжным римским дорогам.
Но Гуоткин оставил без внимания проблему пеших воинских переходов в сандалиях. Он был очень серьезен.
— «…нас до у́тра храни в чистоте», — подсказал он.
— Да, да.
— Как это понимать?
— Пожалуй, как весьма необходимую молитву для римского легионера.
Опять Гуоткин и не улыбнулся.
— Тут женщины имеются в виду? — спросил он, словно сейчас только додумавшись.
— Надо полагать.
Я подавил в себе соблазн пошутить насчет других, более темных, пороков, которым войско, столь разноплеменное, как римские легионы, было подвержено и для пресечения которых могло бы потребоваться спешное вмешательство Митры. Гуоткину было не до ученых шуточек. Не менее бесплодным, безнадежно-схоластическим делом было бы пуститься толковать о том, что римская оккупация Британии в действительности сильно отличалась от киплинговского изображения. В лучшем случае я жестоко запутался бы, объясняя соотношение фактов с поэзией.
— Многозначительные строчки, — медленно произнес Гуоткин.
— Зовут держать себя в узде?
— Поневоле обрадуешься, что женат, — проговорил он. — Что о женщинах не надо больше думать.
