Если ордынского воина нельзя было представить без коня и лука, то русский ратник-ополченец не представлялся в бою без сулицы и топора. Крестьянин и городской ремесленник, ни разу не державший меча в руках, уверенно шёл в бой по зову князя, ибо топор на длинной рукоятке и короткое, тяжёлое метательное копьё - сулица служили ему не хуже иного оружия. Брошенная на полсотни шагов русской рукой сулица пробивала самый крепкий щит, не говоря уже о нательной броне. Выдернуть её из щита во время боя было невозможно, щит приходилось бросать, открываясь для ударов топоров и мечей. Но и в прямом столкновении русский ратник работал своим коротким копьём не хуже, чем вилами или рогатиной. И не от тех ли грозных суличан повела родословную русская штыковая атака, смертельно пугавшая врагов до самой последней войны?
...От удара Юрка куль свалился, на кольчуге осталась глубокая вмятина.
-Кабы так-то в сече, испустил бы Дух басурман, - похвалил Таршила, осматривая копьё. - Однако, Гридя, слаб твой закал против басурманского, а?
-Дак ить... рубаха-т! - Кузнец, сопя, запустил пятерню в бороду. - Она вон... за морем вязана. В Орде не на кажном така рубаха. Да ить она и не точёна, сулица-т, ты наточи её!
-Наточу. А другу пошто спытать не хочешь?
-Другу... Та - особо дело, та в две этих станет. Не по твоей руке скована.
Дед задрал козлиную бороду, его костистое лицо нахмурилось, выцветшие глаза, не мигая, уставились на кузнеца. Мужики затихли, сразу вспомнив, что Таршила когда-то был воином в полку московского князя.
-Уж не по твоей ли?
-Хошь и по моей.
-Твою руку, Гридя, я знаю, да ты, видать, не знаешь моей. Ты ишшо бабу за титьку не держал, а я уж с воеводой Мининым на Литву хаживал да суздальских крамольников усмирял.
-Хаживал, - буркнул кузнец. - То-то што так. При таких ить кметах он-та, воевода Минин, голову, небось, потерял.
-То без меня было. А потерял - на то война, там всяк без головы может остаться - што ратник простой, што воевода. И за воевод Минина да за Акинфа Шубу мы после с Литвы взяли, сколь надо. Под Любутском отучили Ольгерда на Москву шастать, да и Тверь под князя Дмитрия после того привели. Аль те память отшибло?
-Верно, дед, то помним! - загалдели мужики.
-А ить, говорят, Мишка Тверской сулил зятю свому Ольгерду половину Московской земли отдать, себе же другую...
-Сулила кошка собаке ежа поймать! Лучше б штаны посулил.
-Сказал - штаны! Как Дмитрий Иванович обложил Тверь, Мишке много штанов понадобилось...
-То дела княжеские, - нахмурился Таршила. - А тверичане - добрые ратники, и от Орды они вынесли поболе нашего... Так што, Гридя, спытаем, чья десна - крепче?
-Спытай, коль не боязно, - кузнец протянул широкую, испачканную копотью ладонь, и старик вложил в неё свою, длинную, сухую, увитую синими жилами. Ивашка Колесо подскочил к спорщикам, взмахнул рукой:
-Начали!..
Мужики набычились. Лицо Гриди багровело, глаза налились кровью, плечо вздулось бугром. Дед казался невозмутимым, лишь вздрагивала бородка.
-Каменнай ты, што ль? - прохрипел кузнец. - Я ить... раздавлю, коль што...
-Раздави, - в голосе деда прозвучал смешок.
Из-под ногтей кузнеца показалась сукровица, пальцы Таршилы были белыми, казалось, кровь в них высохла.
-Будя! - крикнул Колесо. - Нет победителя.
Кузнец дул на пальцы.
-Ить надоть, а? Чистый мерин... Копыто - не десна.
-Спытал? - ухмылялся дед. - Теперича я метну в энтого "басурмана". Сеньша, подай-ка сулицу.
Отойдя шагов на полсотни, Таршила сделал пробежку, копьё свистнуло, куль качнулся и устоял - сулица вошла в него по древко. Мужики, галдя, бросились вытаскивать.
-Слышь-ка, - кузнец тронул старика за локоть. - Ты того, не держи на сердце. Скую ишшо, как ту, вот те крест.
-Благодарствую, Гридя. Главное, штоб она по руке вышла.
...Скоро в кузне снова заговорили молотки, а на Гридином подворье Таршила учил ратному искусству молодых мужиков. Не первый раз он это делал, но сегодня таким зычным голосом наставлял "детушек ратных", что проходящие мимо бабы разносили слух, будто приехал от боярина десятский начальник учить мужиков биться с татарами.
Через три дня, на утренней заре, из села Звонцы выступил на Коломну отряд из двадцати ратников с десятком подвод. В версте от села, у моста через речку Каменушку, староста приказал прощаться. А едва хлынули слёзы, схватил за душу бабий вой, велел побыстрее трогать обоз, чтобы не рвать людям сердца. И всё же в речке Каменушке в тот день прибыло воды. Мужики и теперь шли, тайком утирая глаза, и не могли насмотреться на тёмно-зелёные рощи и леса, на пестроту березняков, на ручьи и озёра. Всю-то жизнь за крестьянской работой оглядеться некогда, а разогнул спину, подивился: "Боже милостивый, до чего - искусна Твоя рука, за какие заслуги жалуешь этакой красотой?" - уходить уж надо и, может, навсегда...
