— В своих поберегу. Позвал бы вас нынче в мои хоромы почивать, угостил бы на славу, да боюсь: околдуют вас непослушницы мои, дочери лесные… — Цепенея от сладкой жути, воины видели, как хороводятся за деревьями, над озером, легкие светлые тени, словно русалки на берегу сошлись. — Околдуют, и забудете вы о деле великом, коего ждет от вас родная земля. Вот побьете ворога — милости прошу: прямо ко мне и приведут вас русские леса. Тогда и погостите, пока чары не кончатся… Тебя-то и ныне позвал бы — знак любви на лике твоем вижу, и не страшны тебе чары лесных дев, — да за воев твоих боюсь… Ты же как в броне ныне от всяких чар. Одного лишь человеческая любовь превозмочь не в силах — другой любви человеческой, более сильной, что вырастает на месте запретном, сквозь стены ломится, аки трава, взошедшая под камнем. Но уж коли к тебе беда постучится — возьми вот это.
Дед протянул руку, и в ладони Тупика оказалась травка, источающая аромат молодых сосняков и ромашковых полян.
— Постой, о какой беде речь ведешь?..
Но пусто было за старыми соснами, лишь вечерний туман стлался над берегом лесного озера, да безмолвно расходились круги по светло-зеленой воде, — знать, рыба плавилась к ясной погоде. Воины словно пробудились, иные даже глаза протерли.
— Померещилось, што ль? — озадаченно спросил Копыто.
— Может быть, — отозвался Тупик, со странным чувством разглядывая стебелек на ладони. Казалось, он сам сорвал его недавно на одной из лесных полян, но происшедшее слишком живо стояло перед глазами, — правда, с каждым мгновением уходя в какую-то недоступную даль. Поколебавшись, сунул травку в кожаный кошель на поясе, тронул коня, и тот пошел легко и споро. Лес открывался чистый, буреломы и заросли отступили, табунок косуль отбежал с пути и безбоязненно следил за всадниками вблизи.
Шурка Беда предложил добыть одну на жаркое, но Тупик запретил охоту — в отряде имелась провизия.
К ночи достигли опушки. Стреножили коней, выставили охрану, устроили привал. Огня не разводили, кашу с мясом они сварили днем на привале и везли в котле. Опасная служба в сторожевых отрядах научила порубежников варить пищу только днем, никогда не разводить костров, не устраивать ночлегов и дневок в одном месте. Постоянные перемещения воинской сторожи были лучшим средством от внезапных нападений. Вблизи Дикого Поля на всякий отдельный огонек в ночи могла приползти любая нечисть. И хотя до Поля еще не близко, отряд соблюдал все военные законы, чтобы они врастали в кровь воинов. Горе разведчику в краю извечных войн и набегов, если он хотя бы на час пренебрегал маскировкой, забывал путать следы и время от времени пропадать с глаз даже среди ровного поля… Когда улеглись на потниках, Шурка вздохнул:
— Жаль, дед-лесовик не понадеялся на нас, кроме десятского. Больно поглядеть охота, какие они, русалки лесные.
И тотчас показалось — колыхнулись ветки на краю поляны, где паслись лошади, бледно-туманное облачко прошло в лесной глубине, привораживая взгляд и душу.
— О сем помолчим, — строго сказал Тупик. — Не тревожь духов лесных. Вот как с Ордой управимся, сам отпущу — ищи, коли веришь.
Спали тревожно, часто меняясь на карауле, но, привыкшие к таким полубессонным ночам, вскочили на заре, освеженные и сильные. Быстро сварили кулеш с салом на малом бездымном огне, обжигаясь, похлебали деревянными ложками, оседлали отдохнувших коней, выехали в поле, держась кустарников и зарослей. Скакали от одной купы к другой вслед за дозорными, иногда пускали коней шагом. Обожатель русалок Шурка снова вернулся ко вчерашнему, посмеиваясь, предлагал Копыто вместе погостить у лесного деда.
— Тьфу! — сердился Копыто. — С лесной нечистью хошь спутаться. Вот сгребет те русалка да уташшит в озеро. В запрошлом годе на Москве-реке двоих рыбаков оне, треклятые, чуть не утопили.
— Гы-ы! Русалки! То девки посадские ночью купались. Есть у них какая-то блажь — под Ивана Купалу в полночь по берегу нагишом шастать. А рыбаки-то с перепугу опрокинули свое корыто, в сетях запутались и ну орать — русалки-де на дно их тянут. Нужны русалкам этакие олухи!
— Ты подглядывал, што ль?
— А ты подглядывал?
— Слыхал.
— То-то, слыхал. Нашел где искать русалок — посередь Москвы!
— Посередь Москвы оне самое и водятся, — усмехнулся степенный усатый воин Семен Булава. — Вы вон десятского о том спросите, он знает. А в лесах да на озерах — блажь одна.
— Вчера тоже блажь была?
— А ты думал!.. Дед вроде показывался, да мало ли их, этаких-то леших, прячется по лесам! Пчел разводят, мед купцам сбывают, иные цельными семействами живут — што тебе Соловьи-разбойники. Вот окрутит он вас, дураков, со своими внучками — кончится ваша воля да и вся блажь с нею. Подпоит медовым вином на травах — и окрутит. Такие меды есть — хлебнешь, и не то што русалки — ангелы небесные померещатся вместо каких-нибудь дур.
