Осмотрел Мамай и привезенные наемниками легкие баллисты на колесах, напоминающие одноколки, с метательными механизмами из скрученных конских волос. В прицельных желобах машин зловеще синели свинцовые пули величиной с крупную сливу. Более чем на тысячу шагов бросает машина такую сливу, сваливает коня. Особенно страшна пуля, когда искусному наводчику удается послать ее по головам пехотного строя: сминает стальные шлемы, дробит черепа, оглушает сразу нескольких воинов. Мастера в войске Мамая достраивают еще два десятка баллист. Если ни «синие камзолы», ни тяжелые конные сотни не прорвут русского строя, его пробьют машины — там, где укажет Мамай. А прорыв через пехотные полки русов — половина победы.
Мамай распорядился пригнать стада баранов и быков — чтоб кормили фрягов в походе не хуже ордынских воинов. Герцога с его толмачом он пригласил к себе на вечерний пир. Проезжая обратно вдоль строя наемников, Мамай неожиданно сдержал коня. В передней шеренге плечом к плечу стояли двое рослых юношей. В чертах обоих запечатлелась грустная смягченность, которая сразу выделяла их среди острых хориных лиц. Они были похожи друг на друга, как две капли воды. Но не сходство их поразило Мамая. Черты этих лиц заставили дрогнуть сердце — такие глаза и брови у его Наили, они от матери… Впрочем, мало ли на земле похожих людей! Те ведь задохнулись в трюме работоргового корабля… Однако спросил Герцога, хотя повелителю Орды и не пристало интересоваться простыми наемниками:
— Близнецы?
— Наверное. Купил их мальчишками, в Ливане у арабов. Выросли, воюют, доход приносят. Храбрые воины, но плохие.
— Не пойму.
— Грабить не умеют. Но храбрые.
— Так всегда. Скаковая кобылица не может быть хорошей дойной, потому что она скаковая.
Больше Мамай ни о чем не спросил.
Вечером на пиру мурза-распорядитель шепнул ему о бегстве четырех русских рабов, участников показного боя, на лошадях с тамгой Бейбулата. Гадючьим огнем сверкнули в рыжих ресницах глаза правителя. Он велел мурзе сказать донос вслух. Бейбулат вскочил, изо рта вместе со слюной полетели слова:
— Грязный лжец! Меня хотят опорочить, повелитель, мне мстят за преданность тебе! Я шкуру спущу с табунщиков, но правду узнаю!
— Молчи! — яростно оборвал Мамай. — Купец, которого судили за взятки в тумене Есутая, показал тоже на тебя — он тебе давал половину. За золото ты готов распродать всю Орду.
Бейбулата будто плетью огрели.
— Теперь удались, сиди в своей родовой юрте, пока расследуется измена. Туменом командует твой темник.
Заносчивый и злой «принц крови» сразу сник, горбясь, двинулся к выходу. Слово «измена» было сказано, и жизнь его теперь в руках Мамая. У порога вдруг выпрямился.
— Повелитель, дозволь мне судиться с клеветниками на мечах!
— Я сказал — ступай. Эту возможность ты получишь, если я не найду истины.
Гнев Мамая быстро угас. Случай помогал избавиться от одного из опасных противников, не затевая сложных козней. Надо лишь заставить табунщиков признаться под пытками, что лошадей для русов послал сам Бейбулат. Кто же их послал на самом деле, Мамай сведает иным путем, ибо табунщики, конечно, этого не знают. Скоро он заметил, что «принцы крови» мрачно насупились, Алтын и тот скучный. Надо показать свое расположение к преданным ему.
— Хан Алтын! Ты просил выдать тебе русского князя — он твой. Я подумал и решил, что оскорбление, нанесенное потомку Повелителя сильных, прощать нельзя.
— Великий! — вскричал Алтын. — Ты единственный среди великих! Дозволь, я сейчас выволоку его из ямы железным крюком?
— Погоди. Зрелищами тешат днем. Придумай нам интересную потеху, князья ведь не каждый день попадаются.
— Я затравлю его собаками.
Мурзы одобрительно защелкали языками. Герцог, которому толмач переводил разговор, что-то насмешливо прохрипел.
— Он говорит — старо и скучно.
— Пусть скажет лучше.
Фряг пробубнил что-то, выразительно жестикулируя, ухмыльнулся и снова принялся за баранину, запивая ее кислым вином.
— Он говорит, надо одеть его в красное, посадить в тесный загон и втолкнуть туда разъяренного быка. А русу дать нож — пусть защищается.
Мамай поморщился: лучше уж травля собаками. Бык, скорее всего, не станет гоняться за пленным, если тот не захочет дразнить его. Князь не такой дурак, как думает этот Герцог.
— Тогда оденьте его в крепкие шаровары из просмоленной кожи, затяните, чтоб сорвать не мог, да и отпустите на волю.
— На волю?
— Да. Но в шаровары надо насыпать горящих углей — он вам покажет смешные танцы.
Мамай усмехался: и на западе еще смеют бранить ордынских воинов за жестокость?!
— Ты великий воин, ты самый лучший на земле герцог! — Алтын бесцеремонно обнимал фряга. — Едем со мной! Наш Повелитель щедр, но он не любит вина и женщин — он великий полководец и правоверный мусульманин. А мы — его рабы и воины. Рабам все можно, воинам — тоже!
Пьяная речь Алтына ласкала Мамая, и все же он строго сказал:
— Хан Алтын, пировать ты можешь сколько угодно. Но твой тумен должен быть готов каждый час выступить и переправиться через Дон. Кто отстанет — будет казнен.
