Отчего вдруг Мамаю загорелось увидеть глаза близнецов, так похожие на глаза его дочери и глаза того русского пленного, который не дал ему простого обещания в обмен на жизнь и свободу? Только потому, что не мог ручаться за свое слово? Есть же такие люди! И у великих царей время от времени случается нужда в них.
Десятник нукеров доложил:
— Повелитель, к тебе люди Батарбека с русским пленником.
Мамай встрепенулся, и словно порывом сухого ветра выдуло из степи знобкую сырость. Воины в серых халатах втащили на холм грузного человека со связанными за спиной руками и веревкой ни шее, сильным рывком бросили ниц. Мамай узнал склонившегося перед ним сотника.
— Это ты, Бадарч? Какого зверя выловил в московских лесах?
— Повелитель! Мы исполнили твой приказ: предатель Бастрык перед тобой.
Мамай по-кошачьи шагнул вперед, приказал по-русски:
— Встань! — Сузив глаза в усмешке, разглядывал припухшее от синяков лицо пленного, всклоченную бороду, рваную одежду, — видно, нелегко сдался этот бугай. — Что скажешь, Федька? Новые вести привез мне или пожаловал за наградой?
— Тебе, царь, то лучше ведомо, — прохрипел пленный, потупясь. — Не своей волей стою перед тобой.
— Да уж твоя воля кончилась, Федька. Даже охотничий барс попадает в клетку, если он скалит зубы на хозяина. Ты же только гиена. — Неожиданно взвизгнул: — Говори, кому служил! Какие лживые вести слал в Орду? Кого ты в Орде знаешь из моих врагов?
Бастрык жалко усмехнулся опухшим ртом:
— Столько спрашиваешь, царь, што и не знаю… Служил я всем помаленьку, тебе тож… Чего передал, теперь дело десято. А знавал я хана Бейбулата да Батарбека, да иных твоих начальников — неш они те враги? Убей, а ни московских, ни рязанских лазутчиков в Орде я не видывал. Пытать станешь — кого хошь назову. От ваших пыток чего не сбрешешь, мне же все едино. Казнил я твоих людишек — не запираюсь. Требовали, чего я вовек не ведал, оружьем грозили, вот и… Да и к Димитрию мне нынче дорога заказана, потому в твои сети попал. Вот коли помилуешь, кой-чего скажу те на пользу.
Как ни был зол Мамай, его удивил торг Бастрыка.
— Говори. Я решу, стоят ли твои вести моей милости.
Федька вздохнул, переступил босыми ногами, впервые прямо глянул в лицо Мамая.
— Ведаешь ли ты, великий царь, што Есутаев сын Иргизка к Димитрию шел?
— Так…
— Будто бы Есутай тумен свой в помощь Димитрию прислать сулил.
— Так!.. — рука Мамая побелела на поясе, веко задергалось.
— Не бойсь, не дошел Иргизка до Димитрия. Я сам казнил его, с ним и весть умерла, а грешить-то Есутай на князя будет.
Мамай метнул взгляд на сотника, тот наклонил голову:
— Федька не врет. Иргиз умер, но бывшие с ним люди живы.
— Што люди! — Бастрык пренебрежительно качнул головой. — Я сам пытал Иргизку, Есутай велел ему говорить лишь Димитрию, а ты, великий царь, своих татар знаешь.
— Знаю, — Мамай жестоко усмехнулся. — Ты проговорился, Федька: тайна Иргиза тебе неведома. И тут лжешь!
Бастрык испуганно заморгал, с трудом соображая, как это сам себя запутал.
— Говори дальше, Есутаевы дела я сам разберу.
Бастрык пошмыгал носом, на что-то решаясь.
— Моя смерть, великий царь, теперь ничего тебе не даст. А жизня у меня одна. Так, может, я куплю ее? И за тех, казненных мною, заплачу тебе.
Мамай захохотал, и нукеры вздрогнули — так давно не слышали они его смеха.
— Да ты шут, Федька! Каким серебром платить станешь? Тем, что в сундуках у Димитрия?
— Есть у меня свой сундук, в Коломне зарыт. Там не токмо золото и серебро… Там така икона, в каменьях, ее за тыщу кобыл не купишь.
У нукеров загорелись глаза.
— Откуда у тебя икона?
— Не все ль равно?.. Да коли хошь знать — у Иргизки отнял.
— Теперь я знаю, почему ты убил его. А иконе той цена — две сотни лошадей.
— Великий царь, на Руси ей цены нет!
— Да на Руси я все возьму даром.
— Но икону и золото я глубоко зарыл. Пошли со мной верных людей, Коломна теперь пуста. Я отдам все! — страх и надежда метались в глазах Бастрыка. — За одну мою жизню я дам тебе столько, што ты можешь нанять сотню воинов и купить тыщу рабов!
— Рабов на Руси я возьму, сколько захочу. Воинов у меня достаточно. И тебе, Бастрык, я не верю. Ты предавал рязанского князя мне. Меня ты предавал рязанскому князю. Нас обоих ты предавал Димитрию. Теперь ты готов предать Димитрия. Возьму выкуп и отпущу — ты снова предашь меня. Ты служебный предатель, Федька. А где зарыл сундук, скажешь, когда из тебя начнут вытягивать жилы.
Бастрык затрясся, пал на колени, пополз к ногам Мамая.
— Отпусти, возьми выкуп, не обману, отслужу тебе… Я вхож ко князю Димитрию. Вели — убью его, отпусти только…
Мамай брезгливо попятился.
— Врешь, Федька. Ворон не заклюет орла, шакал не загрызет тигра. Ты трус, Федька, а трусы убивают лишь слабейших. Я люблю казнить трусов.
Бастрык съежился на земле, оцепенел, потом поднялся на колени, встал на ноги, помотал бородой, отряхивая слезы, по-бычьи наклонил голову, угрюмо сказал:
— Добро же! Рвите жилы — икону и золото я вам не выдам.
Мамай второй раз засмеялся, отстегнул с пояса кошель, бросил сотнику.
— Это награда за предателя. Скажи Батарбеку — я доволен.
