На другой речке, на маленькой Чуре, держал дозор поп-атаман Фома, посланный от князя на одно из самых опасных направлений. Лесные братья по двое расположились вдоль берега, сам Фома с неразлучным Ослопом затаился в маленьком заросшем овражке над излучиной. Совы и козодои проносились над тусклой водой, плескались ночные утки и лысухи, изредка переговариваясь в камышах картавыми голосами, попискивали мыши в траве, где-то пронзительно заверещал, заплакал и смолк заяц, схваченный хищником, небольшое стадо кабанов переплыло речку, захрюкало, зашелестело, зачавкало, пожирая сладкие корни куги и мешая слушать. Ослоп запустил в них камнем, стадо замерло, потом сорвалось с хрипом и треском, затихло в поле. Фома сердито толкнул напарника. Вышел из зарослей благородный олень, сторожко постоял у плеса, попил и словно растворился. Прилетали кряквы с полей, темными комками зависали над камышом, медленно опускались. Заядлый охотник Никейша тяжко вздыхал и замирал при появлении дичи, Фома сердился, но помалкивал, лишь внимательнее смотрел и слушал, мало надеясь на своего телохранителя.
Тревожили воспоминания и думы, Фома гнал их, и все же образы прошлого прорывались к нему…
Фома встряхивает головой, гонит воспоминания, минуту следит, как по плесу расходятся темные «усы» от плывущей лысухи или гагары, а потом из речного зеркала возникает иной лик, приближается, и подходит к нему живая Овдотья, молодая, румяная, держит за руки малюток, улыбчиво упрекает: «Почивать уж пора, Фомушка, у деток вон глазки слипаются. Небось опять полуночничать с книгой собрался? И што в ей такое интересное?»
…Фома даже на руки глянул, будто вправду держал мирный пергамент, а не смертоносный чекан. Вздохнул, глядя во тьму за речкой, и беззвучные блески далеких зарниц вдруг оживили радужное полыханье праздничных сарафанов на лугу за деревенской церковью, оно мгновенно сменилось дикой пляской огня, пожирающего деревянные избы, резанул уши страшный чужой визг, горбясь, проскакал серый всадник, волоча в пыли такое, на что смотреть жутко… Фома даже глаза прикрыл, торопливо прочел молитву.
Зарницы вспыхивали как будто ближе, часто срывались и сгорали в полете звезды, светлые полосы быстро таяли в безлунном небе, багровая звезда стояла в зените, и холодный немигающий свет ее, казалось, уплотнял ночной мрак.
Было за полночь, когда Фома встрепенулся, весь ушел в слух и зрение, — вроде бы где-то пропела тугая струна гуслей. Такой стонущий звук рождает журавлиное горло. Осенью по ночам журавли редко подают голос, поэтому Фома и велел сигналить об опасности журавлиным криком. Долго ждал, пока не увидел: от полуденных стран ползет по степи туча чернее самой ночи, заливает шевелящейся тьмой увалы, низины и взгорки, и в ней зарождается будто сухое шуршание змей, топот бессчетных ног, лязг и бряк железа; вот уже тысячи глаз осиновыми гнилушками зеленовато засветились на черных лицах… Хочет Фома прокричать журавлем, чтоб услышал его весь отряд, но в горле кусок льда застрял. Хочет толкнуть Никейшу Ослопа, броситься к лошадям, укрытым в овраге, но тот же лед оковал тело. К самой Чуре подползает черноликое воинство — вот-вот хлынет в реку, расплещет ее тысячами ног, растопчет дозорных, затопит Куликово поле, сомнет русские полки, переходящие Дон. Ничего не страшился прежде атаман Фома Хабычеев, ибо давно уж не дорожил собственной жизнью, но тут омертвил его настоящий ужас, только мысль еще жила, и хотел он обратить ее к спасительной молитве, да забыл слова. И когда уж совсем близко придвинулась ползучая тьма, когда Фоме надо бы умереть от безмерной вины своей перед государем и русской ратью, встал на востоке светлый облак, упал от него огненный столб, и вышли из того столба прямо на берег Чури два витязя светлых с сияющими мечами в десницах. Едва увидев, он узнал их. Взрослые мужские лица мало походили на те, что помнились ему, но это были лица сыновей. Он узнал их по родинкам — лишь теперь вспомнил те родинки, у одного на правой, у другого на левой щеке. По этой примете он узнал бы их даже древними стариками, как ослепший в долгом пути странник узнает родину по запаху ветра… Оба вскинули мечи, озарив степь, и голоса, подобные раскату грома, колебнули пространство:
— Прочь, нечестивые! Не добудете вы на русской земле ни богатства, ни чести, ни славы, а добудете лишь могилы!
Ударили мечи-молнии по черному войску; как трава под косой, легли его первые ряды, и вторые, и третьи; заметалось море ползучей темени, начало сжиматься, редеть, словно усыхало или впитывалось в степной чернозем. Последний раз сверкнули вдали огненные мечи и пропали…
…— Ох, и полощет, — шептал Ослоп на ухо атаману. — Сурьезная тучка. Кабы к нам не заворотила…
