Ополовиненные ряды фряжского легиона не достали левого фланга большого полка, где стояли звонцовские ратники. На этот фланг обрушились ряды ногаев и буртасов, спешенных и конных ордынцев из тумена Бейбулата. Юрко Сапожник и Алешка Варяг, чье соперничество в ратном деле уже подметили звонцовские шутники, стояли во втором ряду, один за дедом Таршилой, другой за кузнецом Гридей. Юрко и сам не понимал, откуда пришло к нему холодное и ясное молодецкое веселье, обострив взгляд, налив руку железом, едва серые, сверкающие сталью тучи врага покатились на русский длинник. Может, оттого, что Юрку казалось: на него сейчас от холмов Непрядвы смотрит Аринка и видит каждый его жест, слышит каждое слово, и вместе с Аринкой Юрком любуется синеглазая ее подруга, невеста самого Васьки Тупика, богатыря, о котором ходят легенды и который теперь неотступно при государе — это Юрко утром своими глазами видел… Как же смеет эта ревущая орда рваться к Непрядве, к русскому лагерю, где находится его, Юркова, любимая женка, а с нею и тот, кого она носит под сердцем, другой Юрко, еще не родившийся! И его женку они хотят убить вместе с тем, неродившимся? Ее душить арканом, волочь в грязи, кинуть в невольничью телегу, ее продавать, как товар?.. Он чуть расставил ноги, крепче уперся ими в сырую землю Куликова поля, поудобнее перехватил сулицу, вперился взглядом во вражеское войско, выбрав идущего прямо на него врага, кривоногого, широкоплечего, с морщинистым сухим лицом и узкой пегой бородкой. Никогда зрение Юрка не было столь острым — он издалека поймал взгляд врага из-за приподнятого круглого щита и не отпускал этого взгляда. Казалось, вся Орда сейчас вперилась в Юрка Сапожника, ломала его взгляд, заставляла опустить голову, но Юрко не отводил глаз. Косое солнце играло в белой стали плоского кривого меча, положенного на плечо ордынца, и этот меч соединил блеск всех мечей Орды, грозя Юрку, но и теперь Юрко Сапожник даже не прищурился. Свистели стрелы, вскрикивали раненые, а Юрко выцеливал обостренным взглядом прикрытую толстой кожей грудь врага, плоское переносье над краем щита, кривые ноги, обутые в мягкие сапоги из сыромятины, до плеча обнаженную правую руку — Юрко искал слабое место, чтобы поразить сразу; этот враг стал для него средоточием чужого войска, он нес все зло Орды, и стоит его остановить — Орда остановится.
…Сулицы сыпанули по вражеской рати, как тяжелый невиданный град; чья досталась выбранному Юрком ордынцу, он не понял, но в следующий миг враг оказался прямо перед ним, уже без щита, с широко разинутым в крике ртом, с кривой слепящей саблей над головой, и глаза его были теперь не узкими — круглые, дикие, как у совы, они готовы были поглотить Юрка, словно две злые пучины. Чей-то визг полоснул по самому сердцу, и Юрко потерялся в слитном крике врагов, — казалось, один-одинешенек стоял в широком поле перед громадой Мамаевой Орды. Но вот вся русская рать голосом деда Таршилы ответила не менее яростным криком:
— Ура-а-а! — и все двинулось вперед, неся тяжкие копья; в этом порыве заглох малейший страх, оставляя в душе место лишь злобе и гневу, кто-то вскинул Юрков чекан, направляя острие в голову пегобородого; сабля противника встретила удар, и Юрко не успел испугаться, что деревянная ручка может быть перерублена острой сталью — косо подставленная сабля не могла выдержать тяжести чекана, как не может гибкая лоза, попавшая во время рубки под топорище, удержать самого топора. Гладкую ручку вырвало из руки — так неожиданно силен был удар, — и в тот же миг он увидел, что его чекан торчит между глаз ордынца, захватив и разрубив, словно масло, нижний край кожаного, обшитого железными пластинами шлема; глаза врага, стремительно проваливаясь куда-то, еще смотрели на Юрка, и кровь еще не успела хлынуть, а враг падал, запрокидываясь на спину, и вместе с его падением отхлынуло чужое визгливое войско. Юрка подхватило и бросило вперед волной человеческих тел и криков, он едва успел наклониться и выдернуть свой чекан из того, что миг назад было живым и страшным врагом; вокруг теснились и мелькали искаженные лица, кожаные и железные брони, открытые спины, работающие плечи и руки вперемежку со щитами, топорами, ножами и мечами; Юрко рвался сквозь людскую теснину, стараясь достать длинного врага с испуганным лошадиным лицом среди сбившейся кучи отступающих, оскальзывался на мягком и липком, что-то орал, чтобы заглушить лязг, треск и рев. Длинного сбила чья-то широкая секира, когда Юрко наконец прорвался вперед, он рубанул другого, приземистого и верткого, отбивающегося сразу от двух ратников, его самого ударили в грудь чем-то тупым и жестким, лишь теперь Юрко заметил, что неведомо где обронил щит, но еще злее кинулся на противника, ошалело тыкающего ему в грудь обломанным копьем.
