Силин осторожно вышел на крыльцо, быстро подошёл к лошадям. Кони всхрапнули и подняли головы. Ловкими движениями он связал их на короткие поводья, вскочил в седло, поддев за крыло длинной мотней чужих штанов.
– У, ччёрт! – выругался он, отцепил мотню, нащупал стремя и, перед тем как тронуть коня пятками, ещё раз посмотрел на освещенные окна. В комнате было спокойно. Свернув в переулок, он перевёл коней с шага на рысь и, чудом миновав все посты, выехал за городок.
Перед утром, когда ковш Большой Медведицы почти опрокинулся и пролил на землю мутную синьку рассвета, Силин козьим копытцем нагайки постучал в ставень лучшей в таёжной деревеньке избы.
– Кто там? – раздался низкий голос, будто поджидавший этого стука.
– Открой, Аким, – сказал Силин. – Свои.
– Каки ишшо свои? У меня своих до Москвы раком не переставишь.
– Открой! Болтаешь много.
– Счас.
Загремели дверные засовы. Заскрипел в ограде под обутками снег.
– Кто?
– Прапорщик Силин из Приленска.
– Господи! Это кака же вас лихоманка принесла! – удивился хозяин, отпирая калитку. – Там же партизаны, в Приленске-то?
– Партизаны, – подтвердил Силин, сползая с седла. – Убери коней. Два твоих.
– Господи, твоя воля… Счас я, счас. Кобеля уберу. Счас, – суетился хозяин, волоча одной рукой коней, а другой ловя цепь. – Нанесло вас на мою голову. Цыть ты, проклятущий!
Не дожидаясь хозяина, Силин негнущимися ногами стал подниматься на крыльцо.
– Погодь, погодь, ваше благородие, – догнал его хозяин, – я первым пойду, а то ить стрельнуть могут.
– Кто ещё у тебя? – насторожился Силин.
– Так Андрей Григорьевич с жонкой. Вечор прибыли. Ох, наказанье божье.
Мягко открылась смазанная в навесах дверь, пахнуло сытным теплом, и хозяйский низкий голос ответил на чей-то немой вопрос:
– Ваши, ваши все! Заходь, ваше благородие. Счас я, спичку найду.
Не успел хозяин полапать себя по карманам, как чиркнула в темноте спичка и зловеще-красным цветом осветила жесткое, как из сухого дерева вытесанное, лицо Черепахина.
– Ну, докладывайте, прапорщик.
Силин, молча, снял и кинул к порогу полушубок, потом также молча стянул чужой френчик и, расстегнув воротник мундира, тяжело опустился на лавку у стола.
– Спать хочу. Кажется, это конец, Андрей Григорьевич…
Рождественские праздники пришли в Приленск тихо и благостно. Не было в канунную ночь озорных ребячьих ватаг, обычно замораживающих ставни комками мокрого снега и подпирающих ворота тяжелыми колодами, не было праздничных ночных выстрелов, и церковные колокола прозвонили к заутрене тихо, душевно, не созывая, а приглашая верующих – городок был на военном положении. Охранники ревкома с кумачовыми повязками на руках по двое-трое патрулировали улицы, не разрешая в ночное время даже к соседям сбегать, а днем зорко приглядывались к каждому прохожему, и все старались поменьше попадаться им на глаза – арестуют, а там мало ли что.
Новая партизанская власть взялась за порядок круто – чуть чё, сразу в бывшую управу, к самому Веньямину Ивановичу Седых. А тот всё знает: и сколько у кого валенок подшитых и неподшитых припрятано на вышке, и у кого сыновья в колчаках служат, и на сколь четвертей самогону заведено браги, и сразу штраф, такой, что не обрадуешься, да ещё и расстрелом пригрозит. И расстреляет, образина черномазая, ему это раз плюнуть. Говорит – глазом не мигнет, не улыбнется, слова, как гири, – трудящая власть, военное время, контрреволюция, – попробуй тут. Да оно и не жалко последнее отдать, только бы скорее прикончили этого Колчака – за два года всех нищими сделал. А сколь людей погублено – это посчитать только! А безобразие како в народ пустили – распутство, пьянство, воровство, – куда это годится? Нет, прав Венька, что поприжал всё это, без порядка народу нельзя.
Расходились бабы из церкви, разделялись группами по улицам и проулкам, и у каждой группки свой разговор, свои имена на языке, но всё об одном: только бы уж был конец, не началось бы всё опеть да ладом… Слава богу, ни партизанов, ни солдатов в посёлке не осталось, подались все куда-то, и не слыхать.
Только успела богомолка прошамкать эти слова, как за спиной раздался топот копыт, визг снега под полозьями и острастный голос: береги-ись! Воронами взметнулись бабы с дороги, и тут же, обдав их морозным ветром и запахом пота, пролетела одномастная тройка, заложенная в лёгкую кошеву, а за ней десятка три всадников. В санях бабы увидели учителя Ульянникова, выбившегося в большое начальство, и партизанского командира Горлова, а в переднем рослом всаднике признали молодого пароходчика Машарина.
– Видно, так и возют его с собой, не отпущают, чтобы, значится, показывал, где что припрятано, – высказали бабы догадку. – Вишь, сколь конных за ём следят…
– Так уж пограбили, хватит!..
– А может, убегают партизаны-то? Может, повоевали их где?
– Ой, не приведи господь! Замордуют тогды нас совсем. И не говори так, Пелагея, не кличь беду-ту!..
– А с чего бы их принесло? Говорели, весь уезд уже свободный, чуть ли не до самого Варкутска дошли партизаны!..
