Машарин вспоминал, курил, и при каждой вспышке спички дворник Аким вздрагивал и спрашивал, не утро ли уже. Когда стало светать, Машарин уснул, и ему снилась война. Кроме войны, ему редко теперь что снилось.
Утром он посетил знакомого врача, выслушал его советы и пошёл бродить по городу.
– Ваше благородие! – окликнули его, когда он собирался свернуть в свой ковчег на Солдатскую. – Поручик Машарин!
Александр Дмитриевич остановился. К нему подбежал запыхавшийся белобрысый юноша, чем-то очень знакомый и в то же время абсолютно неизвестный.
– Простите. Не узнаёте? Вольноопределяющийся Ягудин, – напомнил он. – А я вас сразу!
Теперь Машарин вспомнил, как, отступая по волынским болотам, он тащил на себе этого молоденького ополченца, обезумевшего от страха и вида крови.
– Никакой я не поручик, – сказал Машарин, – я теперь штафирка.
– Понимаю, – сказал Ягудин и оглянулся. – Простите, сорвалось. Обрадовался встрече. Надо бы угостить вас, спасителя моего, да вот, ей-богу, нечем… Но теперь недолго таиться. Сегодня мы большевикам потроха выпустим!
– Кто это – мы? И почему сегодня?
– Как? Вы не… Я думал…
– Я только с поезда. Так кто же мы?
– Мы это мы. Приходите к одиннадцати на Тихвинскую к кирхе. Я за вас поручусь. Я верю – вы истинный патриот! Приходите! Только больше никому!
– А без меня нельзя обойтись?
– Обойтись, конечно, можно. Нас хватает. Пять офицерских сотен, гору можно свернуть, не то, что голову большевикам. Для вас же хотел приятное сделать, – обиженно сказал Ягудин.
– Приятное… Ваши же и пристрелили бы меня, как лазутчика.
– Пароль – «Ищу адресок дамочки». Там проведут. Я побежал. До встречи!
Ягудин лихо козырнул и, улыбаясь детскими глазами, подмигнул: всё, мол, прекрасно.
В губчека было многолюдно.
В коридоре толпились, жались на скамьях и в проходах вызванные и задержанные.
Усталые красноармейцы дремали с открытыми глазами у дверей.
По лестницам сновали серьёзные, самоуверенные сотрудники, не обращавшие ни на кого внимания.
Машарин пробился к стриженой секретарше и протянул заготовленную записку: «Прошу предчека принять меня по поводу белогвардейского заговора».
Девушка прочитала и молча кивнула ему, взяла со стола ещё какую-то бумажку, зашла в кабинет и быстро вернулась.
– Заходите!
– По очереди, гражданин, по очереди! – закричал, соскакивая с места, клетчатый приказчик. – Я тоже к начальнику. У меня тоже срочно!
– Чего ты кричишь? – урезонил его сосед. – Тебе же не оттуда, тебе же только туда.
Очередь мрачно усмехнулась.
Машарин, не отвечая на реплики, пошёл к кабинету.
– Оружие? – спросил у двери часовой.
– Не имею.
На всякий случай часовой провёл руками по его карманам.
– Проходи.
В кабинете за разными столами, составленными буквой «Т», сидели два усталых человека. Тот, что помоложе, круглый лицом, усатый, подозрительно взглянул на Машарина и предложил сесть. Другой, очкастый интеллигент, даже не оторвал от бумаги клинышка уставленной туда бороды.
– Вы председатель чека? – спросил Машарин круглолицего.
– Я зампред, Черевиченко. Это мой помощник. Значит, вы насчёт заговора. Что за заговор? Откуда вам известно о нём?
Машарин рассказал о встрече с Ягудиным.
– А вы, значит, бывший офицер и решили помочь нам? А может, только отвлечь нас, заманить в ловушку? Почему мы должны верить вам?
– А вы не верьте, – посоветовал Машарин.
– А я и не верю! – почти крикнул чекист. – Я никому не верю, а бывшим офицерам особенно. Каждый третий шпион, а каждый второй скрытая контра.
– Я командир Красной армии и прошу разговаривать со мной в подобающем тоне, – сказал Машарин. – Вот документы.
Он протянул Черевиченке мандат и медицинское предписание. Чекист придирчиво просмотрел документы и протянул их помощнику.
– Таки дела, значит, – произнёс он, – вся страна воюет, а бывший командир полка Машарин решил поберечь собственное здоровье. Хотя, – он посмотрел на исхудалое лицо Машарина, – вам действительно отдохнуть недельки две не помешает. Рана затянулась? Ну и хорошо… В какой партии состоите?
– В РСДРП. С ноября. Большевик.
– Откуда родом? Сословие?
– Местный. Из золотопромышленников. Инженер.
– Ого! – повернулся он к помощнику.
Тот, улыбаясь, кивнул.
– Ну, рассказывайте!
Машарин кратко, стараясь не упустить ничего важного, рассказал о себе.
Черевиченко слушал внимательно, не перебивая и не торопя. Ему приходилось встречаться с профессиональными революционерами из аристократических фамилий, и он не очень удивлялся этому, хотя не совсем понимал, что заставляет их идти в революцию, и никогда не верил им до конца.
– Скажите, – решил он ударить Машарина по самому больному месту, чтобы окончательно прояснить для себя этого человека, – а совесть, – у вас ведь, интеллигентов, на первом месте совесть, – совесть не будет вас мучить, что вот этот Ягудин доверился вам, а вы как бы донесли на него?
– Будет, – сказал Машарин. – Но она меня бы ещё больше мучила, если бы я не предупредил готовящейся Варфоломеевской ночи. Я видел результаты подобных выступлений на Дону. Там большевиков вырезали семьями, не щадя и маленьких детей. Так что совесть мою оставим в покое.
