- С каких пор? За какое время?
Андре рассмеялся.
- Больше градуса продвинулись, - повторил он. - Плевать, за какое время. Главное - дрейфовали быстро. Дрейфовали на юг.
И в эту ночь я проснулся из-за него. Видно, сон у меня стал чутким.
Выбравшись из спального мешка, он растирал икроножные мышцы, вытягивал ноги, снова сгибал, ворочался с боку на бок. Наконец прекратил массаж, встал на колени, порылся в аптечке, проглотил что-то и запил снеговой водой.
Немного погодя я спросил:
- Как себя чувствуешь?
- Жарко.
- Принял бы немного морфия или опия, - сказал я.
- Обойдусь без лекарств.
Я раскурил трубку.
- Послушай, - сказал я. - Этот твой ярус с булавками... Когда я был мальчишкой, я ловил в ручье форель самодельной удочкой. Простая нитка, крючок из булавки. Но мы уже взрослые, и кругом полярное море. Не дети, а трое взрослых. Вместо новых самозарядных винтовок у нас два древних гладкоствольных ружья. Даже настоящей рыболовной снасти нет. Нет сети, только самодельный ярус с гнутыми булавками вместо крючков. Море кишит рыбой, а у нас даже сети нет.
Андре ничего не ответил. Он спал. Спал, часто дыша открытым ртом. Я накрыл его одним из наших одеял.
Восемнадцатое сентября. Мы заспались, нас разбудил отнюдь не музыкальный звук, извлеченный Стриндбергом из моего охотничьего рога. Андре и я выбрались из палатки.
Стриндберг укрепил флаг на багре и воткнул его в лед. Полотнище колыхалось на слабом северном ветру. Он крикнул "ура!" в честь короля Оскара II, и мы хрипло вторили ему.
Праздник - двадцать пять лет со дня восшествия на престол короля Оскара.
Хорошая погода, воздух сухой, два-три градуса мороза, редкая облачность, высокое небо.
- На скрипке у меня получается лучше, чем на охотничьем роге, - сказал Стриндберг.
Мы плотно позавтракали - тюленина и жидкий кофе. Наелись так, что потом часа два валялись на спальном мешке и дремали. Только пополудни мы со Стриндбергом снова взялись строить.
Среди дня Андре удалось подстрелить тюленя.
- Провиант еще на три-четыре недели, - отметил он.
Следующий день: четыре градуса мороза, слабый северный ветер.
Нас несло мимо северо-восточной оконечности Нью-Айсленда в каких-нибудь двух километрах.
Мы со Стриндбергом продолжали рьяно трудиться.
Андре бродил по льдине, занимаясь научными наблюдениями. Во второй половине дня он подстрелил еще двух тюленей и морского зайца. Теперь у нас был запас до конца февраля.
Кровь тюленей собрали в пустые банки и в два полотняных мешочка.
Обойдя с востока остров, мы медленно дрейфовали на запад. Несколько раз обсуждали, не попробовать ли нам добраться до острова, но так и не договорились.
Дрейфуя в общем на юго-запад, мы могли рассчитывать, что достигнем северо-восточной земли Шпицбергена. А остров Нью-Айсленд - всего лишь обросший льдом клочок земли в Ледовитом океане.
К тому же наша роскошная постройка на льдине близилась к завершению. Нам опостылела палатка: ни встать, ни пройтись, только лежать.
Андре измерил толщину льдины и установил, что она, исключая крупные глыбы, достигает почти полутора метров.
- Тебя это устраивает? - спросил я.
- Не знаю, - ответил он.
Во второй половине дня отказал примус. Примус, который безупречно работал с тех самых пор, как мы сели на лед.
Мы со Стриндбергом продолжали строительство. Стены росли, смерзались, становясь - я повторяю - прочными, как кирпичная кладка. Мы затащили добытых тюленей в кладовку, не дожидаясь, когда будет готова крыша. Вечером опять возились с примусом, пламя фыркало, металось, гасло, снова вспыхивало и опять гасло.
Вдруг появился белый медведь. Стриндберг заметил его, когда тот подошел к самой палатке. Андре и Стриндберг выскочили наружу, толкая друг друга, и выстрелили - оба мимо.
Я уложил медведя метким попаданием в сердце.
Наш двенадцатый медведь после высадки на лед, рослый, жирный самец с великолепным густым мехом. С криками "хейя!" мы приволокли его в лагерь: он весил не меньше четырехсот килограммов.
- Теперь мы обеспечены на всю зиму, - сказал Андре.
Казалось бы, надо радоваться, ликовать - за два дня так пополнили наши запасы! А мы вечером затеяли спор - бурный и бессмысленный спор. Поводом был наш примус. Он опять закапризничал, когда мы стали готовить ужин.
Я руководил, Андре прочищал форсунку иглой, Стриндберг подносил зажженные спички. Пламя вспыхивало и гасло.
Стриндберг сказал:
- Пустое занятие. Надо сменить горелку.
Андре ответил:
- К сожалению, все запасные части остались на Датском.
Стриндберг вдруг страшно вспылил.
Я сидел молча, смотрел и слушал его. Андре, отвернувшись от разбушевавшегося Стриндберга, растерянно, с мольбой поглядел на меня.
Все очень просто и в то же время очень сложно.
У нас не было запасных частей к примусу. Они остались на острове Датском. И бессмысленно кого-либо винить.
На следующий день Стриндберг застрелил еще одного тюленя. Я подстрелил шесть чаек.
Мы со Стриндбергом продолжали сооружать домик. Андре принялся изучать содержимое желудка убитого тюленя. Кроме того, он снова замерял толщину льда, цифры колебались от неполных двух метров до трех с лишним.
