Дни хмурые, серые, ночи длинные, тяжелые, беспросветные. Ветер гонит низкие тучи - за сутки над тобой не проглянет солнышко, не блеснет звездочка. Небо придавило нас к земле, аэродром заперло - там ни движения, ни звука. Только мы скребем грунт своими лопатами.
Вечером приходят ко мне товарищи. Когда здесь Соколов, Немченко, никто из моих врагов сюда и не приблизится. Разговор идет открытый, прямой вокруг нас верные люди, чужих нет.
- Не забыли, кто что должен делать?
- Нет, - отвечает несколько голосов.
- Начнем с тебя, Иван.
- Я убираю из-под колес колодки, потом...
- Как ты их уберешь, когда они придавлены скатом?
- Я нажму на защелку, сложу колодку и вытащу на себя.
- Появились солдаты и идут в направлении нашего самолета.
- Я засяду за колесом и подпущу их поближе.
- Они уже подошли близко.
- Открываю по ним огонь.
- Из чего?
- А у меня же винтовка. Это знают все. Ты придираешься ко мне, товарищ командир экипажа.
- Иван, прошу тебя, вспомни!
- Вспомнил, вспомнил! Раньше докладываю тебе.
- Это очень важно. Если будет несколько солдат, я дам по ним очередь из пулемета, это на аэродроме воспримут как обычную проверку вооружения. А если ты выстрелишь из винтовки - это же тревога!
- Из пулемета я могу положить их сразу. Я - пулеметчик, - подает свой голос Адамов, шофер с Дона, робкий, молчаливый украинец. - Скажи, где мне стоять, и я все сделаю, лучше быть не может.
Беседа идет о пулемете. Кривоногов доказывает, что в его пограничном доте были новейшие пулеметы, и он знает их лучше всех. Адамов выставляет свои доводы: он совсем недавно с фронта, и быть при таком оружии в самолете во время полета выпадает именно ему.
- Кто снимает струбцинки?
- Я, - отвечает Соколов.
- Сколько их?
- Четыре.
- Одну забудешь, и мы не сможем взлететь. Считай до четырех.
Только о нападении на вахмана - будем убивать его или связывать, это для нас одинаково, - говорим шепотом и уже когда остаемся втроем: Соколов, Кривоногов и я. Это наша тайна, мы не доверяем ее в деталях даже четвертому. Забрать одежду и оружие солдата - с этого все начинается, это все решает. Обсудили и это. Товарищи уходят, я устраиваюсь на постели.
Мысли продолжают кружиться вокруг проблемы побега, а дела пока нет. Они уже приучены работать без последующего конкретного действия и почти властвуют надо мной. Питает их чувство опасности и страха, и потому они вспыхивают, как бензин, - только высеки, искорку-повод. Я рисую в воображении ситуации, сам барахтаюсь в них и не всегда нахожу логический конец придуманному. Что со мной? Не свихнулся ли я? Кто бы выслушал меня и рассудил все здраво?
А по крыше сечет и сечет дождь...
Значит, и завтра мы только мысленно будем подкрадываться к "хейнкелю", нападать на него, я - запускать моторы, выводить на старт, гнать его в разбег на взлет.
Не утратил ли я после стольких воображаемых побегов способность делать что-нибудь в действительности?
* * *
Снова повалил густой снег и залепил, выбелил землю, деревья, самолеты. Нас повели очищать стоянки. Снег большой, мы слабые, да и самолеты перед непогодой кажутся немощными, словно цыплята. В снежные метели немцы покидают их, и мы - команда и охранник - хозяйничаем в капонирах, расчищаем тропинки и дорожки, которые тут же засыпает неумолимое небо.
Вот двухмоторный "юнкерс" на высоких, крепких шасси. Я подхожу к нему с волнением. Знаю, что могу преобразить его в живую могучую силу. Хлопцы, отбрасывая от самолета снег, встретились со мной глазами. Они думают о том же: улететь бы! Они согласны бежать на этой машине и при такой погоде. Я прикидываю возможности: держать минимальную высоту, посадить машину в поле без шасси, зарыться в снег или в болото, только бы по ту сторону рубежа неволи.
Соколов стал передо мной - грудь в грудь.
- Миша! - в его черных глазах решимость и надежда, приказ и мольба.
- Разобьемся. Погибнем.
Я отошел в сторону. Не могу смотреть на товарищей - они ждут. Слова ждут от меня. Дохнуло теплом прогретых моторов, и я до боли сжал ручку лопаты. "Будь что будет!" - это вспышка. Она пронзила меня огнем, и я испугался ее. Так было, когда услышал слова Кости-морячка. Тогда не совладал с собой, не сдержался. "Погибнем! Погибнем!" - кричу сам себе. Проклянут меня. Лететь в непогоду - это я оставлю для себя одного, на последний, десятый день. Умру только с самолетом. Вскочу в кабину и помчусь по аэродрому. Если не взлечу - врежусь в другие самолеты. Разобьюсь, а не дамся в руки бандитам и эсэсовцам.
Потом пришли механики. Грузовик привез бомбы, и они принялись подвешивать их. "Взлететь бы с бомбами! - шепчет Кривоногов. - Сбросить на аэродром и - за тучи!"
- Вег! Вег! - растолкали нас немцы, потому что мы остолбенели перед большими бомбами и люками.
Охранник приказал перейти к другому капониру.
Я попросился отлучиться, охранник разрешил, и я оказался на свалке. Куча лома под снегом напоминала огромную машину, как будто упавшую на нашу землю с другой планеты. Разбрасывая пушистые шапки, я пробрался в знакомую кабину. Еще раз ощупал все рычаги и штурвальчики, экзаменуя себя. Да, я помнил все.
* * *
