— Сейчас даже вспомнить забавно, — вновь заговорил охотник, — но года три назад повадился какой-то юнец таскать мне каждую неделю по десять — четырнадцать хвостов. Ну, соответственно, каждую неделю я платил ему от пятидесяти до семидесяти гульденов. Так продолжалось около года, и, признаться, я недоумевал, почему ни разу не видел этого парня в поле, и понятия не имел, откуда он брал этих ондатр. Но, думаю, бог с ним, мне-то какая разница, деньги платить я так и так обязан, да и платил я ему не из собственного кармана. И вот однажды разговорились мы с коллегой, у него участок был на соседнем канале, и он мне рассказал, что какой-то сопляк каждую неделю носит ему те же десять — четырнадцать хвостов. «У него еще усики такие, как приклеенные?» — спросил я. «Точно», — ответил он. «И прическа, будто в волосах запутались комья глины?» «На сравнения я не мастак, — сказал он, — но по прическе он вылитый Элвис Пресли». «Значит, тот самый и есть, — подытожил я. — Правда, я опять не совсем понимаю: раз уж он похож на этого типа, как бишь его… то чего ж не стоит перед микрофоном и не разевает свою пасть, ведь теперь модно этак деньгу загребать, даже если ничегошеньки не смыслишь в музыке, а голос у тебя такой, что уличный торговец со стыда бы сгорел». Потом мы расспросили других наших коллег и везде услышали одно и то же: всем поставляет хвосты парень лет двадцати от роду. И порешили мы — скажем прямо, не без колебаний, потому что я, например, был против, — дознаться, что здесь к чему. Не прошло и полутора лет — оперативно, а? — как выяснилось, что живет себе в стране Бельгии некий обедневший граф, живет в обширном поместье с прудиками под каждым кустом. В них он и развел ондатр, а кроме того, набил ими свои пустующие конюшни. Только не спрашивай, как он это устроил, я понятия не имею. Каждый божий день граф отлавливал ондатр по своим прудикам, да и у конюшенных выводков резал хвосты (а за хвосты я, понятное дело, тоже платил деньги, поскольку хвост — визитка ондатры), шкурки продавал в меховую промышленность, так как в Бельгии, не то что у нас в Нидерландах, торговля ондатрами разрешена официально; тушки под видом водного кролика загонял в прибрежные ресторанчики, а хвосты по пятьдесят франков за штуку — нашему мальчишке. Поскольку же в Бельгии за хвост никто гроша ломаного не даст, парень и возил хвосты контрабандой через границу, каждую неделю по две мотоциклетные коляски.
Репортер даже не потрудился включить магнитофон, но я спросил:
— А почему у нас запрещена торговля ондатровыми шкурками?
— Потому что в течение года ондатровый мех ценится по-разному. Осенью мех наиболее густой, ведь животные готовятся к зиме. Если бы разрешили торговлю, то со всех точек зрения имело бы смысл охотиться на них только осенью, а на весну и лето оставлять их в покое. В итоге вышло бы, что никакой выгоды от их истребления нет. Чем больше ондатр, тем больше меха. Расчет простой. А теперь давайте-ка проверим здесь.
Он спустился в канал и вытащил из-под зарешеченной дамбы ловушку из металлической сетки. В нее попались две ондатры.
— Целехонькие, только захлебнулись. По мне, вряд ли сыщется на ужин мясо более вкусное, чем ондатровое, оно и питательное, и нежное, и ароматное, прямо как лучшая дичь, оно даже менее сухое и тоньше на вкус, чем мясо годовалого оленя. И меня нисколько не удивляет, что хищники так любят лакомиться ондатрой. Даже не верится, как она только сумела распространиться за пределы Чехословакии, куда ее с Аляски для разведения впервые вывез какой-то принц. Да, впрямь удивительно, что она разводится повсюду, хотя буквально каждый спит и видит, как бы ее слопать. Она должна размножаться фантастическими темпами. По нескольку раз в год, понимаешь?
— Так-то оно так, — сказал я, — но раз ее все равно не истребишь, может, и не стоило начинать?
Я услыхал за спиной щелчок. Перед нами появились все те же серые тупоголовые микрофоны.
— Не думаю, что мне грозит безработица, — ровным голосом ответил старый охотник и спокойно зашагал дальше по берегу канала.
Я двинулся за ним следом, и репортер вынужден был весьма шустро перебирать ногами, держась между охотником и мной и протягивая каждому из нас по микрофону. Я шел и думал: интересно, надолго ли его хватит? Но мы все шли и шли вперед: старый охотник неторопливо, чуть шаркая; следом, будто высматривающая добычу цапля, вышагивал репортер; замыкал шествие я, краешком глаза наблюдая медленное кружение черных точек в небе.
— Можете начинать, — сказал репортер.
Я взглянул на него и подумал: в этой позе, с раскинутыми руками, в черненьких брючках и черненькой куртке он здорово смахивает на ходячее пугало. Как будто один силуэт вышагивает, тень, потерявшая хозяина, и я снова услышал, как он говорит:
— Можете начинать.
— Не гони, — сказал охотник, — у нас еще целая вечность впереди.
