Тут же она почувствовала, что Андрей подтягивает ее повыше. Его голова оказалась теперь на уровне ее глаз. Она рукой коснулась его волос, попыталась их взъерошить, но это было невозможно: они не слушались и не сопротивлялись – как вода лились между пальцами.
– Дай очки, – попросил он. – Сколько я могу тебя не видеть?
– Они дальнозоркие у тебя? – спросила Аля, прикладывая очки к своим глазам и глядя, как все расплывается за стеклами.
– Это я дальнозоркий, а не они. – Андрей надел очки, и Але стало жаль, что спряталась под прямой дужкой ложбинка на его переносице. – Все и без них вижу, что хочу – все города вижу, сцену вижу, Саграда Фамилиа… А тебя не вижу, хоть стреляй!
– Не буду! – засмеялась она. – Стрелять не буду! – Но тут недавнее воспоминание мелькнуло перед нею, и тень пробежала по лицу. – Андрюша… – Аля помедлила мгновенье. – Ты почему меня не спросишь?..
– О чем?
Он взглянул удивленно.
– Ну, об этом… Обо всем, что случилось.
– А! – вспомнил и он. – Когда же я мог тебя спросить, Алечка? Думаешь, мне до этого было?
– Тогда спроси теперь, – потребовала она. – Я не хочу, чтобы…
– А я не хочу спрашивать. – Он прикрыл ей рот едва ощутимым прикосновением пальцев. – Живая – и слава богу.
– При чем тут бог, – пробормотала Аля. – Если бы не ты… Но ты знаешь, я ведь до последней секунды поверить не могла! Я от него совершенно этого не ожидала, да еще пистолет какой-то игрушечный…
– Да, – улыбнулся Андрей, – я тоже ничего понять не успел. Обернулся, вижу – сейчас выстрелит. Он не кавказец случайно? Уж больно горячий.
– Про меня спрашивать не хочешь – тогда ты мне про себя расскажи, – попросила Аля.
– Что же тебе про меня рассказать, любопытная ты Александра?
Андрей приподнялся повыше, и Алина голова снова оказалась у него на груди. Она поцеловала и незаметно лизнула его ключицу; его тело показалось ей соленым, как будто он только что вышел из моря.
– Что хочешь! Я же ничего не знаю, совсем ничего, – сказала она. – Как ты в Барселоне оказался?
– Ох, Сашенька моя, да ведь это долгая история. – Аля вздрогнула, услышав, как Андрей вдруг назвал ее так, но тут же стала прислушиваться к тому, что он скажет дальше. – Хотя, может быть, наоборот – короткая… Я институт в восемьдесят пятом закончил, как раз перестройка начиналась. Двадцать пять лет мне было. Я же до МАРХИ еще в Первом медицинском три года проучился, – пояснил он. – Здесь у нас, на Пироговской. В память родителей хотел, да на душу не легло… Ну вот, окончил архитектурный, потом еще два года работал: к спектаклям оформление делал, реставрировал кое-что – строить-то не давали… В армию по зрению не взяли – значит, могли за границу выпустить. А мне тогда все равно было куда ехать – куда глаза глядят.
– Почему?
Аля даже голову приподняла, чтобы заглянуть в его глаза.
– Да по всему. Ты этого не помнишь, маленькая была, а мне блевать хотелось от всех этих монументальных радостей, – ответил он с неожиданной злостью. – Да и вообще… Не хотелось разумно устраивать свою жизнь!
Андрей замолчал, и Але вдруг показалось, что он думает не об архитектуре…
– Куда же ты уехал? – осторожно спросила она.
– В Рим, – ответил Андрей. – Ребята мои тогда анекдот любили: «Обменяйте меня на мешок канадской пшеницы…» – Он улыбнулся какому-то воспоминанию. – Ну вот, меня на два года и обменяли, – тряхнув головой, продолжал он. – А уже в Риме оказалось, что мы здесь в общем-то все умели. Ну, компьютерные возможности пришлось освоить – этого, конечно, было не сравнить. А все остальное – никто поверить не мог, что меня этому в каком-то московском институте научили. Но я, честно говоря, сначала вообще о работе не думал. Я ведь, знаешь, в Рим ехал, а в голове одна фраза вертелась… – Андрей усмехнулся. – Которую Вячеслав Иванов сказал: «Я приехал в Рим, чтобы в нем жить и умереть»… Ну, умирать мне все-таки не хотелось, несмотря ни на что – и стал я в Риме жить. И так это оказалось хорошо, Саша, так хорошо! – Глаза его сверкнули при этом воспоминании; Аля дышать боялась, следя за его рассказом: сначала он говорил почти нехотя, только подчиняясь ее просьбе, и вдруг загорелся, вспыхнул мгновенно. – Ничто меня в Москве не удерживало: родители умерли, а… В общем, может быть, только Рим мне и был тогда необходим. «Остаток плоти терракоте подвергнуть сини, проколотой Буонаротти и Борромини…» – усмехнулся Андрей.
А она помнила эти стихи! Их когда-то Лева Найман читал на вступительных, она сразу запомнила и спросила, чьи, а Лева сказал: Бродского, только здесь не печатались. Там вначале было про фонтан в ущелье Рима и про подружку Микелину, которая предпочла кормить павлина в имении графа…
– Я помню, – сказала Аля и тут же спохватилась, что Андрей не поймет, о чем она говорит.
Но он понял.
– Помнишь? – обрадовался он. – И про свободу – помнишь? «Она, пока есть в горле влага, не без приюта»… Ну вот, я и приехал через два года в Барселону со свободой в горле.
Аля засмеялась.
– А в Риме мало тебе было свободы?
