Полет сквозь годы полностью

Годы, проведенные за штурвалом самолета, приучают мыслить трезво, быть предусмотрительным, даже, если хотите, дальновидным. Но за десятилетия, отданные небу, мне как-то ни разу не пришло в голову, что настанет день, когда я поднимусь в воздух совсем не для того, чтобы выполнять служебное задание, испытывать новый образец самолета. А между тем этот день приближался...

Приговор врачей, правда, еще не был вынесен, но сердце, резко сдавшее, не оставляло больше надежд на серьезные полеты. И я решил: прежде чем прозвучат слова сурового запрета и меня навсегда разлучат с пятым океаном, сам скажу ему свое последнее «прости». Едва возникло у меня это намерение, как я понял, что не осуществить его просто не смогу: небо воспитывало, закаляло меня, учило жить правдой. Оно всегда оставалось милостиво ко мне, и я ему благодарен.

День, избранный мною для последнего полета, был ярок и свеж. Осенний ветер гнал по взлетной полосе иссохшие желтые листья. Над стоянкой держался запах бензина и масел, еще не убитый морозцем. Небо, спокойное и чистое, ждало...

Мне никого не хотелось посвящать в свой замысел. Я возглавлял молодой, хорошо сработавшийся летный коллектив, и в просьбе подготовить к вечеру Ту-2 и немного задержаться механик не услышал ничего необычного. Я спокойно занялся технической документацией, всегда обильной у летчика-испытателя; работал сосредоточенно, не отвлекаясь. Обедать, вопреки обыкновению, пошел один. Вечером, когда все разошлись и стоянка опустела, надел шлемофон и отправился к самолету.

Бортмеханик Михеич находился на месте. С этим человеком меня связывали годы дружбы. Он был заботлив и хлопотлив, как всегда. Вероятно, ни о чем не догадывался.

Не торопясь поднялся я по лестнице на крыло, не спеша надел парашют, сел на сиденье, пристегнулся ремнями, запустил моторы. Все было в порядке. Надел кислородную маску, сделал несколько глубоких вдохов. Прохладный кислород поступал без помех.

Вырулив на взлет, я плавно и энергично дал полный газ. Машина послушно ринулась вперед. Слабейшее движение штурвалом — и самолет в воздухе... С набором высоты полого разворачиваюсь над аэродромом и беру курс на Серпухов. У Подольска стрелка высотомера показывает 7000 метров.

Я очень люблю эту высоту. С такого удаления земля начинает казаться как бы необитаемой планетой. А вместе с тем чувство кровной причастности ко всем земным делам становится еще острее. Особенно хороша отсюда земля при заходящем солнце. Синева начинает покрывать ее поверхность, и далекие горизонты растворяются в фиолетовых тонах. Небо становится темно-синим. Редкие мазки высоких перистых облаков обретают тот непередаваемо нежный пурпурный цвет, какого, кажется, больше нигде не увидишь. Медленно делая круг над Подольском, любуюсь ими в последний раз...

А может быть, в первый?! Не связанный заданием, не скованный жестким регламентом времени, не озабоченный программой испытаний, — действительно, не в первый ли раз я так беззаботно отдаюсь этим небесным краскам? Какие почти фантастические картины открывались перед моими глазами раньше, сколько истинно прекрасного видели они в высотных маршрутах!.. Но суровая профессия ни разу, кажется, не позволила мне предаться свободному, вдумчивому созерцанию этих редкостных зрелищ. И только сегодня...

Даю газ и разгоняю машину в сторону легкого алого облачка. Скорость нарастает, достигает максимальной -моя последняя скоростная площадка! — а до летучего облачка еще далеко...

Выйдя на Серпухов, я начинаю подражать парению своей любимой птицы — орла: пологими кругами и восьмерками на предельно малой скорости спускаюсь к земле. Потом, на высоте трехсот метров, продолжаю полет по знакомому, столь дорогому памяти маршруту. Здесь проходили когда-то, в бытность мою линейным пилотом, рейсы наших тихоходных пассажирских самолетов. Внизу Ока — места моего любимого Поленова: Таруса, Алексин. Вот тихий, уютный, весь в зелени городок Одоев — он всякий раз как бы приглашал опуститься там и отдохнуть. И наконец, конечный пункт задуманного маршрута — город Белев. Здесь начал я свою службу в Красной Армии, здесь принял присягу на верность нашей Советской власти! Много других воспоминаний связано у меня с этим городом. Кружась над Белевом, я отыскиваю кладбище, на котором похоронен мой друг и учитель Аркадий Арсеньевич Ионин, давший мне такие памятные уроки — и летного мастерства, и жизненного поведения. Салютуя памяти этого прекрасного коммуниста, сделал на высоте 100 метров три крутых виража.

Домой возвращался, медленно набирая высоту. Мысли приняли привычный для них в последние годы ход. Всплывали в памяти события и люди, встречи и дела.