У меня оставалось около полутора часов на то, чтобы передать дела, добраться до конторы и встретить новых клиентов. Положение не из легких.
— Договорились, — сказал я и положил трубку.
Я допил вторую чашку кофе и бросил то немногое, что было со мной, в саквояж. В девять двадцать шурин Джованни постучал в дверь. Я сразу его вспомнил. Энергичный, бойкий, острый на язык… но я усомнился в том, что он прихватил с собой таблетки от несварения желудка для подверженных этому недугу англосаксов, равно как и в том, что он проявит хоть какой-то интерес к внуку Блумов. Впрочем, неважно.
Групповод не может быть кладезем всех достоинств. Мы уселись рядом на мою измятую постель, и я показал ему все маршруты тура плюс список туристов, к которому добавил краткое, но точное описание, у кого какая идиосинкразия.
Мы вместе вышли из номера, и я отправил его к портье, где ему предстояло заявить о своем статусе. Я пожал ему руку и пожелал удачного путешествия. Выходя через вращающиеся двери отеля на улицу, я чувствовал себя нянькой, бросающей своих питомцев. Совершенно особое ощущение, ведь мне еще никогда не доводилось бросать тур, как крыса бросает тонущий корабль.
Такси высадило меня на виа дель Тритоне, и не успел я войти в контору, как увидел Джованни. Сама улыбчивость, сама любезность, он разговаривал с теми, в ком я сразу распознал своих будущих клиентов. В их национальной принадлежности было невозможно ошибиться. Оба средних лет. Он — крупный, широкоплечий, с жесткими, как платяная щетка, волосами и в очках в золотой оправе. Она — с болезненным цветом лица и с волосами, взбитыми под шляпой, которая ей явно мала. По какой-то непонятной причине на ней были надеты белые носки, вступавшие в резкий контраст с темным пальто. Я подошел. Мы обменялись рукопожатиями.
— Моя жена и я — страстные кинолюбители, — объявил герр Туртман, как только Джованни представил нас друг другу. — Мы любим снимать из машины во время движения. Насколько я понимаю, вы водите машину.
— Разумеется, если вы этого пожелаете, — сказал я.
— Превосходно. В таком случае мы можем сейчас же выехать.
Джованни, расплываясь в улыбке, простился с ними обоими. Затем подмигнул мне.
— Желаю приятного путешествия, — сказал он.
Мы взяли такси до того места, где стоял их «фольксваген». На крыше машины высилась груда багажа. Половину переднего сиденья тоже занимал багаж. Немцы никогда не путешествуют налегке и по дороге всегда увеличивают свое имущество.
— Вы поведете машину, — распорядился герр Туртман. — Моя жена и я хотим поснимать при выезде из Рима. Выбор пути предоставляю вам, но мы бы хотели проехать через Сполето. В моем путеводителе местная соборная площадь отмечена двумя звездочками.
Я сел на место водителя, герр Туртман — рядом со мной, его жена устроилась на заднем сиденье. Когда мы проезжали по мосту через Тибр, они приставили кинокамеры к глазам и водили ими из стороны в сторону, как пулеметчики на стрельбах.
Когда стрельба прерывалась — что все-таки время от времени происходило, — они обильно подкреплялись содержимым бумажных пакетов и пили кофе из термоса весьма солидных размеров. Разговаривали они мало, и продолжительное молчание вполне устраивало меня. Обгон грузовиков требовал всего моего внимания, а чтобы добраться до пункта, который я имел в виду, нам предстояло покрыть расстояние в двести пятьдесят километров.
— А сегодня ночью? — неожиданно спросил герр Туртман. — Где мы будем спать сегодня ночью?
— Мы будем спать в Руффано, — ответил я.
Он зашелестел страницами путеводителя, который держал на коленях.
— Там есть несколько памятников, отмеченных тремя звездочками, — сказал он через плечо жене. — Мы можем все их снять. Руффано нам вполне подойдет.
Было нечто закономерное и вместе с тем ироничное в том, что я покинул город, в котором родился и провел одиннадцать лет своего детства в компании одного немца и по прошествии двадцати лет возвращаюсь в него в обществе другого. Сейчас, в марте, за окнами машины разворачивалась холмистая местность, подернутая розовато-серой дымкой, голая и бесприютная, под небом, готовым просы́паться снегом, как во Флоренции; тогда, в слепящем, знойном июле 1944 года, дороги к северу от Руффано были серыми от пыли. Военные грузовики и подводы уступали дорогу «мерседесу» коменданта, на капоте которого развевался флажок. Время от времени знавшие, кто едет в машине, вытягивались на обочине в струнку и отдавали честь, но комендант редко обращал на них внимание. И когда ему было лень, я вместо него отвечал на приветствия. Это помогало мне скоротать время в дороге, помогало забыть про тошноту и избавляло от необходимости смотреть, как моя потаскуха-мать кормит виноградом своего завоевателя. Ее глупое хихиканье вперемешку с его басистым смехом оскорбляли мое представление о достоинстве взрослого человека.
— В путеводителе сказано, что в герцогском дворце Руффано есть замечательная картина «Искушение Христа», которая до недавнего времени считалась кощунственной. Я всегда думал, что во время войны наши люди нашли ей более безопасное убежище.
