В прошлом мне часто выпадало играть роль третьего, пособника и соучастника прихотей брата: либо способствовать некой новой, зарождающейся дружбе в лицее, где он проводил свои дни, либо охлаждать ее. Он заготавливал для меня целые фразы, и я по условному знаку должен был произносить их, что вызывало замешательство, иногда яростный спор, а порой и драку. Его методы не изменились. Только рыбкой, с которой он хотел поиграть, теперь была женщина, и ему доставляло двойное удовольствие смотреть, как она при мне, то есть при свидетеле, клюет на его наживку. Интересно, как далеко он зашел? Их шутливая беседа, синьора Бутали в роли моей защитницы… Что это — ритуальный танец перед финальным актом или, если они уже любовники, способ придать отношениям большую остроту и пикантность, срывая с них покров тайны перед предположительно несведущим третьим?
Про мужа синьоры Бутали ни разу не вспомнили. Тень больного, лежавшего в римской больнице, не омрачала праздник. Он мог и вовсе не существовать. Интересно, подумал я, как мы, все трое, повели бы себя в его присутствии? Хозяйка замыкается в своей раковине и превращается в grande-dame, председательствующую за обеденным столом. Альдо льстивыми замечаниями по адресу хозяина, скрытый смысл которых понятен лишь мне одному (мальчиком он проделывал такое с нашим отцом), провоцирует его на откровенные излияния, неважно, интересные или унылые, коль скоро подоплека интриги скрыта от посторонних глаз.
Обед закончился. Синьора Бутали проводила нас наверх в музыкальную комнату, и пока мы пили кофе с ликерами, зашел разговор о фестивале.
— Много репетируете? — спросила она моего брата. — Или для непосвященных все держится в таком же секрете, как в прошлом году?
— В еще большем, — ответил Альдо. — А что до первой части вашего вопроса, то репетиции идут хорошо. Некоторые заняты в них уже несколько месяцев.
Синьора повернулась ко мне.
— Знаете, Бео, — сказала она, — в прошлом году я была герцогиней Эмилией и принимала папу Клемента. Профессор Риццио, которого вы видели сегодня утром, был герцогом. На репетициях все выглядело так правдоподобно, а ваш брат проводил их с таким терпением, что, по-моему, с тех пор профессор Риццио воображает себя герцогом Руффанским.
— Утром он действительно держался со мной по-королевски, — сказал я. — Но я не связал его поведение с прошлогодним фестивалем. Скорее, подумал, что, как заместитель ректора университета и декан педагогического факультета, он просто сознает лежащую между нами пропасть.
— Это тоже его беда, — сказала она и, обращаясь к Альдо, добавила: — И в еще большей степени беда его сестры. Мне часто бывает жаль бедных студенток. Синьорина Риццио держит их в общежитии совсем как в монастыре.
Мой брат рассмеялся и налил себе коньяку.
— В старину проникнуть в монастырь было гораздо проще, — сказал он. — Подземный ход между мужским и женским общежитиями еще предстоит прорыть. Пожалуй, это надо обдумать.
Альдо вынул из кармана заметки, которые я для него перевел, сел в кресло и принялся изучать их.
— До начала фестиваля надо решить много проблем, — сказал он.
— Каких именно? — спросила она.
— Кто был герцог Клаудио: моралист или чудовище? — ответил я. — По мнению историков, он был чудовищем и к тому же безумцем. Альдо думает иначе.
— Естественно, — сказала синьора Бутали. — Ему нравится быть не как все.
В ее голосе звучали шутливые интонации, но взгляд, который она бросила на Альдо, звал, манил… Хозяйка дома приготовилась ко второму кругу ритуального полета. Я подумал о мертвенном выражении лица, с каким она шла со мной из церкви, и сопоставление не льстило мне, третьему.
— Как бы то ни было, жители Руффано считали его чудовищем и поднялись против него и его двора в кровавом восстании.
— И мы увидим это на фестивале? — спросила она.
— Не спрашивайте меня, спросите Альдо, — ответил я.
С рюмкой ликера в руке, слегка напевая, синьора Бутали направилась к его креслу, и в том, как она склонилась над ним, все говорило о страстном желании. Только мое присутствие не позволило ей прикоснуться к Альдо.
— Так мы увидим восстание? — спросила она. — И если да, то кто его возглавит?
— Все очень просто, — сказал Альдо, даже не взглянув на нее. — Студенты Э.К. Ведь они уже созрели для восстания.
Она подняла на меня брови и поставила рюмку на рояль.
— Новшество, — сказала она, откидывая крышку рояля. — Я думала, что принимать участие в фестивале могут только студенты художественного факультета.
— Но не в этом году, — сказал он. — Их слишком мало.
Она допила свой ликер — нектар королеве перед полетом — и села на табурет.
— Что вам сыграть? — спросила она.
Вопрос — мне, улыбка — ему. Тон ее голоса, вся ее поза, руки, застывшие над клавишами, — все это было для моего брата.
— «Арабеску», — сказал я. — Она беспола.
