Я невидящим взглядом смотрела на проносившиеся сонные здания с потухшими вывесками, голыми деревьями, серыми, унылыми, тошнотворными улицами. Мысли жили сами по себе. Они летали по закоулкам памяти, вытаскивая наружу самые болезненные воспоминания. Андрей собирал вещи, не очень аккуратно, потому что поспешно укладывал их в черный чемодан, словно хотел поскорее уйти из дома, где ему было душно и тесно. Я часто-часто моргала и впивалась ногтями в ладони, чтобы при нем не разреветься. Мне хотелось быть максимально сильной, гордой, не сломленной его предательством.
Все выглядело как сон, от которого хотелось поскорее пробудиться и удостовериться, что все в порядке. Но слезы помимо воли выступали на глаза, а на ладонях сначала появились красные полоски, а потом в одном месте лопнула кожа. Я это заметила, и быстро спрятала руку, чтобы пока что еще муж не заметил моей душевной боли и страха, которые случайно выступили на правой ладошке под безымянным пальцем, где все еще блестело золотое обручальное кольцо. Но как-то тускло, в нем уже не отражался мир.
Новое воспоминание вклинилось в череду туманных картинок: в новых автобусах пластиковые окна с резкими углами, а в старых стеклянные, закругленные, отчего он кажется более уютным и приветливым. Было приятно зимой на обледеневшем стекле рисовать рожицы и ногтем выцарапывать: «Привет, пассажир! Я Полина, 7 А». А, может, мне просто кажется, что раньше было уютнее? Там не было боли и предательства, там вся жизнь лежала ковром под ногами.
Автобус остановился, и толпа плотным потоком ринулась к дверям. Каждое утро получалась небольшая давка, люди словно выпадали на улицу. Они торопились вовремя пересечь проходную, чтобы не было опозданий. Я пробежалась глазами по сонным лицам коллег, на которых отражалось или безразличие, или недовольство происходящим. В глазах многих читалось ожидание конца рабочего дня – а день-то только начинался. Счастлив ли кто-нибудь из толпы работников белого с серыми вставками здания? Скорее, для многих работа – просто стабильность, и задвинутые в дальний угол личные желания лишь изредка напоминают хозяевам о себе. А, может, все не так и плохо, и я всего-навсего проецирую свое отношение на других людей?
Цепляясь сапогами за края ступенек, я медленно поднималась на второй этаж. Сегодня особенно сильно все нутро протестовало против работы, на которую я обязана ходить по своей доброй воле. Никто не заставляет меня здесь просиживать свою жизнь, никто не запрещает искать работу по душе. Никто, кроме меня самой.
– Соколова! – не успев зайти в кабинет, как до моих ушей донесся голос начальницы – Ты стояла за мной, а пришла намного позже. Как это понимать?
Бросив взгляд на настенные часы, я поняла, что опоздала на минуту. «Всего минута прошла с начала рабочего дня, – с досадой подумала я, игнорируя замечание. – Осталось тут торчать 7 часов и 59 минут». Я молча разделась, села за свой стол и уткнулась в монитор, лишь бы не видеть давящих стен и лица Тамары Петровны.
Делая вид, что подсчитывает расходы, я думала о том, что с желанием жить дальше усилилось нежелание работать бухгалтером. Я в красках представляла себе, как напишу заявление об уходе и вручу его Грымзе. Та, конечно же, удивится и, возможно, даже разозлится, но мне-то какое до этого дело? Я освобожусь от гнета кабинета и своей профессии. Куда мне пойти? Я же ничего не умею делать, кроме как сводить дебит с кредитом. От понимания своей никчемности, я сникла. У меня ведь даже хобби нет. Я попыталась вспомнить, чем любила заниматься в детстве, список получился небольшим, всего из трех пунктов: писать сказки, рисовать, шить одежду. Хватит ли мне смелости попробовать себя на новом поприще? Приняв еще шаткое решение попробовать себя в новом амплуа, я неожиданно вспомнила о своих неудачах, бесталанных текстах, кривых стежках, неказистых рисунках. Помнится, как учительница трудов раскритиковала фартук, с непосильным трудом, адским терпением, несгибаемым упрямством сшитого за несколько дней. И стежки не такие, и карман не тот, и длина не та. Да и что за руки-крюки у девочки! Такими руками не шить нужно, а дворы мести, там особого труда и знаний не нужно.
Часы отбили девять. Следующий час длился и того дольше. Мне казалось, что день никогда не закончится, будет длиться вечно, и, возможно именно за этим столом настанет мой последний час. Но всему приходит конец, все имеет начало и логическую концовку.
– Соколова, ты катастрофа! Работаешь через силу. Может, тебе уволиться? – сказала свою излюбленную фразу начальница. Пугала или показывала свое превосходство, оставалось для коллектива загадкой. Возможно это был своеобразный мотиватор работать лучше, эффективнее, пусть и без особого энтузиазма. Да разве в моей работе нужен энтузиазм? Нужен лишь механизм для подсчета и внимательность.
– Может, и уволиться, – у меня получилось довольно-таки смело усмехнуться и вызвать недоумение у всего коллектива. Тамара Петровна не тот человек, перед которым кто-то из нас отваживался показать свой характер. Уж больно мы все мягкотелые.
