В тугой пучок связала стебли и травинки,
А в них сквозили земляничные кровинки.
Вода сверкнула сквозь стекло и грань стакана,
Куда плеснули горстью холод из-под крана.
И колокольцы, бубенцы и кастаньеты,
И дух полыни, чабреца – из глуби лета.
Пунцова лента горизонта на рассвете,
Когда ещё не просыпались дети.
Упругий звук – то волчий посвист – осень,
Мы бересты и лапника в огонь подбросим.
Я прислонюсь к тебе щекой, рукой, медвежьим ушком,
Как знак того, что я навек тебе послушна.
Всё так же… дует из угла… сквозняк, как прежде —
Не улетевшие крыла былой надежды.
А осень заморозки шлёт и белит мелом,
Зеркальной грани поворот —…свеча горела…
И начинает круговерть теперь и прежде
Несостоявшаяся смерть в другой одежде.
А мухи в сумерках летят и застят белым,
А иней – множеством карат на листьях прелых.
Замёрзших капель перезвон из чёрных дыр и
Замерший свет не выйдет вон. Тоннели вырыв.
И перемычки наведя в другую крайность,
Из белой бездны выйду я, тебя касаясь.
Человек, конечно, накладывает отпечаток на профессию, которую он выбрал. Но и профессия неизгладима.
Андрей Андреевич Евгеньев познал опасность своей безобиднейшей профессии на собственной шкуре.
Он был искусствоведом, причем не современным art-критиком, что еще как-то сопрягается с «мужским родом», а историком искусства, что в наш век невольно ставит под сомнение «мужественность» субъекта. Разве «настоящие мужчины» станут заниматься столь неденежным и эфемерным делом?
К тому же его угораздило выбрать самый вялый и идиллический раздел русского искусства – сентиментализм.
А ведь по виду был вполне «мужик»: росту высокого, статен и бородат. Но невольно приходило на ум, что всё это маскировка. Что избранная профессия затаилась где-то в глубине и определяет жизнь. Да так оно, в сущности, и было!
Нет, он не был мямлей или того хуже – «бабой». Мог и за себя постоять, и приятеля защитить. И голос у него был не писклявый, а басовитого тембра, и борода росла густая и красивая.
Профессия сказалась в другом. Он на дух не переносил грубости и хамства. «Репортерского» стиля, «рекламных» интонаций. Не любил «политических новостей» и «злободневных» сюжетов. Не переносил в отношениях лжи и панибратства. Кроме того, у него была идиосинкразия к курящим женщинам, к навязчивой косметике, к вульгарным манерам…
Короче, это был очень странный тип, которому трудно было отыскать просто «подружку», не говоря уже о чем-то более серьезном.
Ведь всех этих современных молодых девиц он измерял масштабами «Бедной Лизы», безоглядностью чувств, искренностью душевных движений и утонченностью их проявлений.
«Где же такие женщины ныне? Где же прошлогодний снег?», как с мстительным удовлетворением констатировал поэт.
И остаться бы нашему Андрею Андреевичу, уже давно защитившему кандидатскую и работающему над докторской, вечным одиночкой, брюзгой и женоненавистником, если бы судьба не подбросила ему шанс.
Он давал уроки абитуриентам, собиравшимся поступать на искусствоведческий. Проф
Она же ходила в чем-то темном, вышедшем из моды или даже никогда в нее не входившем, и ясно было, что мода интересует нашу Нюшу (ее звали Анной) в последнюю очередь.
Но зато с каким старанием она записывала себе в тетрадку продиктованную Андреем Андреевичем библиографию. С каким восторгом читала тексты поэтов-сентименталистов! Как пылко анализировала портреты кисти Левицкого и Боровиковского, почти дословно воспроизводя комментарии Андрея Андреевича из недавно им подготовленного альбома.
Нет, к этой Анюте, Нюсе, Аннушке необходимо было присмотреться!
