И во всемирной летописи человечества много есть целых столетий, которые, казалось бы, вычеркнул и уничтожил как ненужные. Много совершилось в мире заблуждений, которых бы, казалось, теперь не сделал и ребенок. Какие искривленные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие далеко в сторону дороги избирало человечество, стремясь достигнуть вечной истины, тогда как перед ним весь был открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к великолепной храмине, назначенной царю в чертоги! Всех других путей шире и роскошнее он, озаренный солнцем и освещенный всю ночь огнями, но мимо его в глухой темноте текли люди. И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога? Видит теперь все ясно текущее поколение, дивится заблужденьям, смеется над неразумием своих предков, не зря, что небесным огнем исчерчена сия летопись, что кричит в ней каждая буква, что отвсюду устремлен пронзительный перст на него же, на него, на текущее поколение; но смеется текущее поколение и самонадеянно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над которыми также потом посмеются потомки.
Главный редактор
Олег СОЛДАТОВ, olegs@rusedit.com
Редакционная коллегия
Александр ГРИНЧЕНКО, Андрей КОЗЛОВ, Нана ЧАТЫНЯН
Редакционный совет
Борис ИЛЮХИН, Татьяна КАЙСАРОВА, Сергей МАГОМЕТ,
Михаил САДОВСКИЙ, Игорь ХАРИЧЕВ
Дизайнер Елена КОЗЛОВА
Корректор Мария ВЯЗИГИНА
Технический редактор Наталья ТИМЧЕНКО
Менеджер по подписке Мария КОЛЧИНА, itj@mail.ru
Индекс по каталогу Агентства «Роспечать» – 84959
Я сорок второй вспоминаю…
Не первый, а сорок второй.
Вся жизнь к последнему краю
Подвинута детской игрой.
Мы были совсем пацанами,
И старшему, может быть, шесть,
Но ненависть правила нами,
И ранила каждая весть.
Какие любовь или нежность
Могли наши души сберечь?!.
С экранов: противная внешность,
Чужая картавая речь.
Блатная короткая чёлка,
Утиный приплюснутый нос…
Нам в логове этого волка
Сегодня поймать удалось!
На шею накинута петля —
И некого будет винить:
По жребию выпало это —
Мы Гитлера будем казнить!
Награда – осьмушка черняшки…
Был честный и праведный суд…
И груз этот вечный и тяжкий,
Кто выжил… до гроба несут…
У лавки, где отоваривали хлебные карточки, бабы спекулянта били. Били с криком, плачем, с накопившейся болью, словно все горе и обман этой военной поры разом прикончить решили. Крепко мужика били, а он угрюмо и безответно молчал. Только головой крутил, от кулаков уклоняясь, да глаза жмурил от стольких в замахе поднятых на него рук. А кулаки злыми камнями падали ему в лицо, голову, разбитый нос и губы.
Били за то, что под видом мыла продавал брусочками нарезанный, плотный, как застывшее сало, смазочный солидол.
Только крайняя нужда да неопытность в подлостях тыла могли так ослепить мужика, принявшего солидол с какой-то добавкой за настоящее мыло. С доверчивостью фронтовика, не знавшего подвохов и пакостей среди солдат окопного братства, принял он от красномордого старшины из команды аэродромных интендантов это мутно-серого цвета зло, так похожее на мыло. Прихваченное холодом, оно и мылилось на пальце, как настоящее.
Комиссованный с фронта по ранению, он с головой провалился в нужду прифронтового края – растерзанной немцам Брянщины. И мыло это, да шапка сухарей были сказочным подарком подгулявших аэродромников за починенную им проволочную ограду вокруг склада.
Растерялся тогда мужик, ошарашенный таким подарком редкостным, и глаза его доброй радостью засветились.
– В город бы теперь, да продать! – невольно вырвалось у него. – Куча грошей!
