– Все, Степа. Мы в расчете. Вы с Колей привезли девчонку, так что про ваш полицейский произвол я не расскажу. Сам был такой.
– Всего доброго, – сухо попрощался дежурный.
– Марыхин! – окликнул его неизвестный, – Отдельное спасибо твоему брату. Статьи про маньяка – блеск.
– Не за что, – шаги удалились.
«А маньяк здесь при чем? Его же поймали!» – недоумевала Василиса, сдерживая рвотный позыв. Воняло. Сильно.
В помещении заработал и тут же заглох какой-то аппарат.
Неизвестный матернулся, а затем снова крикнул:
– Ребята! Труп в соседнем цеху. Уберите. Я доплачу!
Василису вырвало.
На Клавдию Евгеньевну было тяжело смотреть: бледная, замученная вызванной волнением одышкой, она сидела, уставившись в одну точку и молчала. Алексей то и дело касался руки свекрови, но также не произносил ни звука. Рукавица сосредоточенно следил за сигналом на телефоне. Соколов вел машину, время от времени посматривая на Александру. В его взгляде отчетливо читалось: надо поговорить.
Она этого разговора не хотела. Совсем. Мысли были далеко от их личных трений, кружась вокруг Василисы, ее матери, Весникова и их совместного прошлого.
За время поездки Клавдия Евгеньевна вкратце пересказала сюжет своей жизни, и теперь Селиверстова силилась понять, что послужило толчком к такой ненависти бывшего мужа? Пожилая женщина всю жизнь его любила, не сдала в полицию, не запрещала видеться с сыном. Так почему же Весников так люто ее ненавидел? Почему чувства в их семье стали настолько полярными? Она подышала на окно и пальцем вывела «Полярные чувства». Подходящее название.
– Подельники все еще там, – нарушил гнетущую тишину Рукавица.
– Жучок на машине Марыхина, – догадалась Александра и стерла запись на стекле.
– А Василисочка? –еле слышно прозвучало в салоне, – она… она у него? У Андрея?
– Думаю да. И если все сделала, как ей сказали, то еще жива.
– Еще… – прошелестела губами Клавдия Евгеньевна и закрыла глаза.
– Мягче, – наставительно произнесла Александра, сверля затылок Рукавицы.
Тот не ответил, зато голос подал Соколов:
– Кто бы говорил.
Селиверстова едва удержалась, чтобы не показать язык. Этот мужчина ее раздражал, бесил, вызывал невероятную гамму эмоций и… всегда оказывался прав. В том числе и сейчас. Часто ли она сама жалела чувства других, когда вела расследование? Часто ли была учтива и тактична с жертвами и их семьями? Но признаваться в собственных ошибках перед теми, кто до сих пор не посвятил ее во все детали дела не желала. Не поворачиваясь к Алексею, она попросила:
– Расскажите о жене.
Реакции не последовало. Атмосфера между тем накалилась до предела. Она бросила взгляд на Клавдию Евгеньевну, до сих пор сидящую с закрытыми глазами и обратила внимание на ее сжатые, покрасневшие от напряжения фаланги пальцев. Перевела взгляд на Алексея и увидела настолько отрешенное лицо, что впору было испугаться, забыть о своем обещании и отправить обоих домой. Но они были уже далеко. По ее наблюдениям примерно на половине пути и Селиверстова, не зная, ради кого больше: этих чужих для нее людей, или себя самой решила выйти из зоны комфорта и поддержать их. Похлопала Алексея по плечу и сказала:
– Он ее не убьет пока. Вы должны в это верить. Оба.
Прозвучавшая фраза никак не ободряла, и она это понимала. У нее и раньше не получалось подбирать нужные слова. Соколов хмыкнул и обронил что-то вроде: «не очень мягко». Александра сделала вид, что не услышала и обратилась к Рукавице:
– Владимир Андреевич, включите музыку.
– Селиверстова, ты рехнулась?!
– А вы хотите привезти два трупа? Взгляните! На них лица нет. Еще немного и придется спасать не только Василису, но и ее родных! Напряжение такое плотное, что хоть ножом режь, позвольте им отвлечься, привести нервы в порядок.
– Ерунду говоришь. Ты сама-то в такой ситуации стала бы слушать музыку?
– Да, Владимир Андреевич, а еще я бы подпевала, снимая таким образом внутреннее напряжение!
Повисла тишина. Клавдия Евгеньевна кусала губы и по-прежнему отчаянно сжимала пальцы. Рукавица хмурился – это было видно в боковое зеркало. Соколов постукивал по рулю правой рукой, той самой, в которой была железка.
«Больно ли ему? – вдруг задумалась Александра, – какого это знать, что в руке инородный предмет? Может Кирилл Андреевич прав и мне стоит проявлять больше внимания? К нему… К Бризу… Что друг скрывает? А вдруг навсегда отдалится? Если уж любовь может стать ненавистью, то что говорить о дружбе? Она еще более шаткая. Не рушу ли я ее своим нежеланием делать первый шаг? Возможно, научись мы говорить друг с другом без обид и упреков, самовозведенных рамок, прикрытых собственными страхами или просто ленью слушать другого, то стало бы меньше тайн? А что, если Весников злится поэтому? Что, если он – больной человек, не сумевший найти понимания у любимой женщины не нашел другого выхода, кроме как стать чудовищем? Оправдывает ли это его поступки? Нет. Он все равно перешел границу. Убитые были ни причем. А со своими монстрами каждый должен бороться самостоятельно».
