Под самый конец пели. Сева вытащил из сеней старую расстроенную гитару — соседа, находящегося в отъезде. Марина Винонен смогла ее настроить и с грехом пополам вести аккомпанемент. Пели студенческие песни сороковых и пятидесятых годов — про султана и папу римского, про графа Толстого и Софью Андревну, «Бригантину», «От Махачкалы до Баку». Света могла все это только слушать, это были песни иных поколений. Поэтому Марина обратилась и к более современному репертуару. Дружно и с воодушевлением, как гимн, исполнили «Старинную студенческую», особенно налегая на припев:
«Вот так-то, Валерий Леонтьевич! — думал Вадим, глядя на то, как особо, со значением все переглядываются во время припева. — Нет, нас голыми руками не возьмешь. Стоило вам оскалить на меня свои волчьи зубы, как рядом стеной стали — ну, еще, может, и не друзья, но союзники, сочувствующие. Еще посмотрим, Валерий Леонтьевич, чья возьмет…»
…Орешкин только что прочел и сказал, что ему не нравится моя писанина, что я, кажется, начинаю острить, а это мне не идет. Он любит, когда я умиляюсь каждому его движению, грациозному и неповторимому. А я его люблю и не хочу, чтобы он уподоблялся «птице Феликсу», или Эдику, или кому-то другому.
Сегодня мы с Вадимом видели воробья, он отрывал цветки вишни и бросал вниз, наблюдая за падением. Вероятно, ему нравится сладкий сок в цветах, но смотреть забавно — этакий воробьиный Ньютон.
Да, забыла, вчера Вадим сказал Саркисову при Феликсе:
— Если по докладу в Ташкенте в списке авторов будут значиться вместо меня и Светланы Чесноков и Лютиков, я сочту это к р и м и н а л о м и приму соответствующие меры.
Реакция была пока непонятной. Саркисов перестал кричать (до этого кричал, что все думают о публикациях и никто о научном лице обсерватории) и ушел молча. А сегодня утром очень нежно со мной поздоровался и спросил, нравится ли мне наша квартира в Ганче, комната здесь. А узнав, где нас поместил Феликс, выразил удивление (забыл, видно, что сам не раз к нам заносил разные бумажки) и приказал перебраться в люкс, где принимают обычно американцев! Вадим ходит и думает, что бы все это значило. Надоело.
Сегодня затеяли экспромтом шашлык — сплошной праздник, и май, и окончание отчетного аврала, и рождение Игорева сына. Как назло, началась жуткая гроза. Дождь — как из ведра, молнии каждую минуту, а мужчины вдохновенно жарят шашлык. У каждого новый японский зонтик, самораскрывающийся (здесь в магазине у базара «выбросили», и все купили), но все мокрые до нитки, зонтики мужественно держат над шашлыком и запасом дров.
Наконец уселись за стол у кого-то, даже не поняла, у кого, — не у Игоря. Саркисов был очень ласков, смеялся всем, даже неостроумным Вадимовым шуткам, и в конце концов он предложил тост за наших с Вадимом будущих детей, которые родятся в Ганче, упрекнул меня за нерасторопность в этом деле. Это было совсем уж странно.
Светлана ленится, придется мне:
Вечером, «на ночлежке» у Анны Яковлевны в Душанбе, мы рано улеглись спать. Вдруг слышим голос шефа:
— Владислав Иванович, Владислав Иванович! Где вы? — ходит, ищет нашу комнату.
