— А вы сами не знаете? — напустился на него Евгений, срывая злость. — Немедленно за лопаты — и копать, копать!.. Стойте! Сперва все к моему танку. А мы вас потом на буксире выведем.
Воистину «хорошая мысля приходит опосля». Догадайся он о буксире десятью минутами раньше, пока здесь была машина Негоды, и не свалилось бы на голову горькой напасти. Да и крутости аппарелей можно было убавить еще ночью, когда приходил Анатолий, стоило лишь внять спасительному благоразумию.
«А то спать тебя тянет! Упарился, бедняжка, раскис!» — мысленно сек он себя, глядя, как танкисты торопливо, с запоздалым усердием орудуют лопатами. Сам он светил, держа в руке фонарик.
Через полчаса, когда начался рассвет, его танки вырвались из ловушки. Он дал команду двигаться вперед и торопливо, с замирающим сердцем доложил по радио командиру роты.
«Следуйте на высоту „Длинная“!» — передал Приходько.
Едва поднялись на гребень высоты, изрытой мотострелками и уже покинутой ими (танкисты успешно выбили их с занимаемых позиций), Евгений велел Савчуку остановиться. Правее, у куста, стояли танк комбата и «уазик» командира полка.
Лейтенанта ждали с настороженностью.
— Что случилось, Дремин? — холодно спросил Одинцов. Выслушав объяснение, сел в легковую и укатил.
Напряженный, трепещущий, Евгений повернулся к комбату. Лицо Загорова было негодующим, в гневных румянцах. Он только что выслушал внушение из-за взводного и был вне себя от ярости. Так великолепно все разыграли! Батальон наверняка получил бы высшую оценку. Сам командир полка не скрывает, что маневр проведен блестяще. Как вдруг из-за одного растяпы ставят четверку с минусом…
Не приняв оправданий, с тяжелым сердцем пообещал:
— Ну погоди, ты у меня попляшешь!
— А чего вы меня пугаете? — озлобился вдруг лейтенант.
И тут Загоров совершенно вышел из себя.
— А что мне на вас — богу молиться?! Да знаете ли вы, что на фронте я запросто пристрелил бы вас и оставил валяться на этом длинном бугре, как предателя.
Под горячую руку Алексей Петрович не стеснялся в выражениях. Однако выкричавшись, поутих и приказал:
— Следуйте на танках за моей машиной. Будем догонять.
Разгоралось новое утро. Оно было ясным и тихим. Взошедшее вскоре солнце озарило летящие по полю стальные машины. Высветило и осунувшееся под танкошлемом лицо Евгения, его повлажневшие, несчастно мигавшие глаза.
Общежитие встретило застоявшейся духотой. Наверное уборщица не заглядывала в их комнату с тех пор, как они уехали на полигон. Анатолий распахнул настежь окно и двери.
— Аромат здесь еще тот! — проворчал он и повесил в шкаф, тоже дохнувший утробным теплом, плащ-накидку, ремень и фуражку.
Снял с себя амуницию и Евгений. И прямо в мундире повалился на свою койку, облегченно промолвил:
— Наконец-то добрались до цивилизации!
Анатолий тоже прилег и припомнил, как танки ползли по склоку оврага, ощупывая путь приборами ночного видения. «А все-таки здорово обошли высоту! — не без удовольствия подумал он. — Оборона и ушками не трепыхнула, когда напали сзади».
— Интересно прошли учения.
— Хорошо тебе трепаться — в кармане пятерка, — опечаленно вздохнул Евгений. — А на моем месте и ты скулил бы… Тут танки не вышли из окопов, там Загоров навалился. А на разборе только обо мне и говорили: «За такие штуки на фронте к стенке ставят…» Хоть петлю на шею.
— Ладно, не переживай — пошумят да перестанут.
Евгений повернулся на бок, уперся локтем в подушку.
— А тебе Загоров не кажется слишком властным?
— Нет, — ответил Анатолий, подумав. — Горячий — это верно. Так ведь за дело болеет и налаживает его.
— Налаживать можно спокойно, с толком, не так, как делает Загоров. Как он смотрел на меня там, на холме, с деревянным высокомерием! «Да знаете ли вы!..»
— Он гневался, ясное дело. А тебе хочется, чтобы улыбался, по головке погладил? Молочка в бутылочке принес да подогрел…
— Перестань глупости пороть! Что я, младенец, что ли?
— Ну не буду, — миролюбиво отозвался Русинов и замолчал, не желая расстраивать друга.
Евгений снова откинулся навзничь. Дремота еще не приходила: слишком утомлен, взволнован и расстроен. Из души никак не выветрится едкий осадок от разговора на разборе учений. Гордый, привыкший к похвалам, он мучился от сознания, что его так грубо отчитали при всех. Его-то и при всех!
Достав лезвие безопасной бритвы, принялся срезать заусеницы вокруг ногтей. Срезал до боли, местами до крови, и слизывал выступавшие алые капельки языком, — давняя, еще школьная привычка. Это занятие помогало ему отвлечься, сосредоточиться.
Хотелось развенчать Загорова, доказать, что он посредственность, — отсюда уже само собой следовало бы, что комбат не имел никакого морального права отчитывать при всех его, Дремина.
— Батальону за учения поставили четверку, так это, видите ли, душевно терзает Петровича, — заговорил он с сарказмом. — Пусть скажет спасибо лейтенанту Русинову, что помог найти верное решение — двинуть танки по склону оврага.
Анатолий смущенно махнул рукой.
— Да брось ты! Он и без меня нашел бы этот путь. Что я? Я только мозгами раскидывал да высказывал свои соображения.
Евгений живо повернулся к нему.
