— Русинов не может без мудростей, — заметил Чугуев с усмешкой в усах. — Додумаются же! Некоторые из наводчиков и во сне бормочут то, что будут делать при выполнении упражнения.
— На то и командир: не только руками да ногами, но и головой работать должен. Головой даже больше… А это хорошо, Русинов, что вытянул роту из прорыва, — одобрил Одинцов.
Анатолий вдруг поднялся, серьезный, сосредоточенный.
— Разрешите и мне сказать?.. Предлагаю выпить за суровую, мудрую школу полковника Одинцова. За ту школу, которая началась в годы войны и обогатилась в дни мирной учебы. За вас, Георгий Петрович!
Тост был принят с одобрением. Нужен был такой тост. И хорошо, что сказал его молодой командир роты.
— Спасибо, Русинов. Для такого ученика, как ты, ничего не жалко… Спасибо, я тронут.
На долгом и сложном пути каждого военачальника немало узловых станций, много раз приходилось переходить с одной должности на другую. Но тяжелее всего оставлять полк. Это не просто очередная ступенька — это родная семья, где ты стал отцом для многих.
— Спасибо, — молвил он еще раз, как видно, справившись с волнением. — Вот сын у вас остается… Как, Володя, не подведешь отца?
— Буду стараться, папа, — отвечал Одинцов-младший.
— Старайся, сынок. Если вначале даже поскользнешься где-нибудь — в службе всякое бывает — все равно старайся. Это заметят. И оценят, и поверят, и помогут… А вообще, откровенно говоря, трудно тебе будет служить в моем полку. Если иному подчас можно и кое-как, то тебе никогда нельзя расслабляться.
Давно наступил вечер. Догорали лиловые зарницы и по небу рассыпались яркие звезды. Русинов возвращался в общежитие в чудесном настроении.
— Толя! — неожиданно позвал его знакомый женский голос.
Русинов оглянулся и увидел под ветвистым кленом заведующую столовой.
— А, Люба!
Едва подошел, она прильнула к нему.
— Ты был у командира?
— Да… А ты откуда знаешь?
— Мы, бабы, все знаем… У Одинцовых сын приехал из училища, будет служить здесь. А сам-то Георгий Петрович скоро улетит в верхи.
— Вот это осведомленность! — подивился Анатолий.
— Ах, не о том я хотела сказать! — вздохнула Люба; голос у нее пресекся, стал жалобным.
— Что случилось?
— А-а, старая песня!.. Муж опять недругом стал. Как приехал из отпуска, так и отделился. — Ее душили слезы, и она уткнулась в его плечо. — Пришло письмо из села на мое имя. Пишет девушка, с которой он дружил раньше. Все равно, говорит, он к ней вернется… Да что я, совсем такая негодная, что ли? Придет домой, ляжет на раскладушке и дерет храпака. Разозлилась нынче я и говорю: «Раз не нужна тебе, пойду поищу другого!» И дверью хлопнула… Толя!
Анатолий вмиг протрезвел, сообразил, какая беда ходит за ним по пятам. Нет, хватит приключений!
— Поздно, Любушка, женюсь я!
Она вскинула голову, пристально глянула на него.
— Значит, и ты не пожалеешь меня?
— Пойми, жениться собрался!
— А если я приду к твоей молодой жене и скажу, что ты мой? — пригрозила она.
«Вот это да! — охнул он мысленно. — Ну спасибо за науку. И Женьке спасибо… Нет худа без добра».
— Не посмеешь, Люба, — твердо и неуступчиво прервал ее Анатолий.
Женщина оттолкнула его от себя с такой силой, что он больно ударился о дерево.
— Бесчувственный чурбан — вот ты кто! — негодовала она. — И дура та, что замуж за тебя пойдет…
К счастью для обоих, послышался призывной голос:
— Люба-а!.. Люба-а!
— Наконец-то зашевелился мой медведь! — с едким смехом заметила она. — Ну хоть позлю его… Да-а! — отозвалась она.
— Ты где-е?
— Поищи, родненький, поищи!
Анатолий поспешно удалился, но до его слуха донеслось:
— С кем ты тут шашни строишь?
— Что не видишь разве?.. Был молодец да улетел.
— Пошли домой! А то сверну голову и тебе, и полюбовнику.
— Смотри, какой грозный! Так я тебя и испугалась…
Голоса их, вначале громкие и рассерженные, постепенно затихали. Кончат они в объятиях друг друга. И позже будут повторять сцены неверности, вспышек страсти, ревнивых ссор и примирения. Что поделаешь, жизнь — штука сложная.
Анатолий заторопился к себе в общежитие.
— Ну, баба! — бормотал он ошеломленно. — Прямо разбойница. Холера, так сильно толкнула! Плечо-то болит… Знала ведь, что муж пойдет искать, и поджидала другого, чтобы подразнить. Ну, баба!
Темно-серые клочковатые тучи жались к самой земле, чуть ли не цепляясь за смотровую вышку. Дождь зарядил всерьез и надолго. Поле танкодрома, покрытое подпалинами раскисшей глины, пузырчатыми оконцами бесчисленных луж, представляло грустное зрелище.
— В такую погоду только у телевизора сидеть, — проворчал белобрысый младший сержант Савчук, отмывая в луже захлестанные грязью сапоги.
— Погода знает, что делает, — пошутил скуластый сержант Ковров. — Как говорил Суворов, тяжело в учении — легко в бою.
— Умолкни, остряк-самоучка! — осадил его насупленный Индришунас. — О трассе думай, еслиф не хочешь срезаться.
О трассе думали все. Думал и Гурьян Виноходов, который волновался больше других. Быть или не быть ему механиком? Неужели так и уедет домой, как самый неспособный и безнадежный? Самолюбие его задевало именно то, что на него смотрят, как на неисправимого растяпу.
