Первые признаки того, что что-то идет не так, начнут проявляться уже в 1995 г., тогда британский премьер-министр Д. Мейджер посетует на абсолютную неприемлемость того, что происходит на финансовых рынках «со скоростью и размахом, угрожающими выйти из-под контроля правительств и международных организаций» [627]. Его бывший итальянский коллега Л. Дини будет восклицать, что «нельзя позволять рынкам подрывать экономическую политику целой страны» [628]. А президент Франции Ж. Ширак назовет весь финансовый сектор «спидом мировой экономики» [629].
Американские методы вызывали страх среди европейских аналитиков. Например, Э. Тодд еще в 2002 г. предупреждал: «Мы еще не знаем, как и какими темпами европейские, японские и другие инвесторы будут общипаны, но они будут общипаны, как куры. Наиболее вероятный вариант — невиданная биржевая паника с последующим крушением доллара… Крушение механизма будет настолько же неожиданным, насколько удивительным было его появление» [634]. Пока же большинство европейцев пребывали в эйфории от неожиданного свалившегося на них счастья.
Однако немцы вели себя более осторожно. От финансового сумасшествия их, очевидно, удерживал исторический опыт 1920–1930-х гг. В Германии цены на недвижимость не менялись, не было бума потребительского кредитования. Исключение составили лишь немецкие банки, которые с алчностью заглатывали американские облигации с максимальным кредитным рейтингом, которые на деле не стоили ничего [636]. Но немцы все принимали за чистую монету. Немцы слепо верили Америке, как старшему брату, даже риск облигаций в Европе официально оценивается американскими рейтинговыми агентствами.
