Они пошатались по зоопарку. Они разгуливали среди клеток и смотрели на белых медведей и пингвинов. У Наны открылось пристрастие к фисташковому мороженому. Они купили Папе фисташкового мороженого.
Нана рассказала Папе про свое последнее открытие: Эльзу Скиапарелли.
Вряд ли вы знаете, кто такая Эльза Скиапарелли. Про нее никто ничего не знает. Кроме Наны. Такая уж девушка была Нана.
Эльза Скиапарелли, сказала Нана, была модельером-сюрреалистом. Она ненавидела буржуазную страсть к украшательству. Она так ненавидела буржуазный вкус, что сделала черный джемпер с белым шарфиком, завязанным бабочкой. Шарфик составлял с джемпером одно целое. Он был подделкой. Поддельный шарфик был символом. Он выражал буржуазную фальшь.
— Честно говоря, я этого не понимаю, — сказала Нана. — Как-то это, ну.
И тут зазвонил ее телефон. Это был Моше. Нана беззвучно прошептала Папе, что это Моше. Папа улыбнулся.
Эта сцена вся состоит из улыбок. Улыбка — ее лейтмотив. Очень похоже на заговор, подумала Нана.
— Привет-привет, — сказала она.
Слон в соседнем загоне заныло-вопил.
— Явзаапарке, — сказала Нана.
— Была, да, говорю же, — сказала она.
— В колледже, — сказала она.
— Нет, никто, — сказала она.
— Раньше никто, — сказала она.
— Моше, Моше! — сказала она.
— А ты што щас делаешь? — спросила она.
— Угу, угу, — сказала она.
— Нет, я в этом, ну, — сказала она.
Она улыбнулась и сказала:
— Да, да, буду. Позвони мне, да. Пока.
Говоря все это, Нана правой рукой подхватила свою сумочку, порылась в ней, достала блеск для губ, медленно открутила крышку кончиками пальцев левой руки, и намазала его на губы. Потом все повторилось в обратном порядке.
— Ладно, — сказала она и посмотрела на Папу. И спрятала телефон в сумочку.
— Это Моше, — сказала Нана.
— Я понял, — сказал Папа.
И они улыбнулись.
Потом случилось вот что. Они были в "Клинике" на Джерард-стрит, в центре Чайнатауна. Они — то есть Моше, Нана и Анджали. Правда, Моше смылся вниз, к бару. И Нана осталась с Анджали. Они не смотрели друг на друга. Они покачивались под музыку, сонно, плавно. А внизу, у бара, Моше толкнула какая-то девушка. Он закрывал ей экран. На экране показывали рекламу. Девушка сказала, что она, кажется, должна быть в этой рекламе. Моше извинился и отодвинулся.
А в это время наверху, на танцполе, Анджали придвинулась поближе к Нане.
— Он как, ниче? Все намана? — спросила она. Ей пришлось вытянуть шею вверх и почти прижаться губами к аккуратным завиткам рядом с ухом Наны, дыша ей в розовую мочку.
— Че?
Анджали пришлось повторить свое движение и вопрос.
— А, да, — сказала Нана, — все в порядке. У него животик бобо.
— Что у него? — переспросила Анджали.
— Животик болит, — сказала Нана. — Пошел в уборную, наверно.
Анджали успокоенно кивнула.
Но Моше был не в уборной. Пока они разговаривали, он вновь прокрался наверх. Он бродил вокруг темной шумной толпы, делая вид, что кого-то ищет. Понятно, что никого он не искал. Он наблюдал за двумя своими ближайшими подругами. Но притворяться бесцельно бродящим было нелегко. Мешали случайные столкновения с незнакомцами, которые резко на него оборачивались, и Моше внутренне съеживался и извинялся. Это было вроде балета. А Моше вроде как танцевал сольную партию. Он распахивал свои большие глаза и сконфуженно разводил руками.
Балет давался Моше нелегко. Он решил спуститься обратно в бар.
Однако прежде чем он успел спуститься по узкой влажной лестнице со скользкими стальными планками на краю каждой ступеньки, ему встретилась парочка девушек, таких красивых и юных, прыгавших вверх в трипхоповом ритме, не замечая нашего героя. Моше пришлось ретироваться, взбираясь спиной вперед, так было проще, и протискиваясь мимо туалета. Ему хотелось одиночества, свежего воздуха, да чего угодно, только не того, что было вокруг. Моше пробрался на балкон. Балкон был украшен черными коваными загогулинами и цветочками, пол замощен узкими ромбиками. Две девочки и мальчик, язвительный купидон и его ангельская свита, передавали друг другу косячок.
Моше снова спустился, мимо бара, мимо вышибал в дверях, и завернул в китайский ресторанчик на первом этаже “Клиники”.
В этом месте нашего рассказа очень важно недвусмысленно определить сексуальный интерес Анджали. Сексуальность Анджали может внести путаницу. Она поставила себе ультрамодную спираль “Марина” в клинике имени Мэри Слопс. У нее был как минимум один любовник. Обычно это говорит о гетеросексуальной ориентации. Кроме того, у нее была как минимум одна любовница. Обычно это говорит о гомосексуальной ориентации.
Так что Анджали была непостоянна. Она была девочкой равных возможностей. Ее мог заинтересовать кто угодно. Но по большей части она была лесбиянкой.
Ну вот, я это сказал.
