Политика полностью

Но Моше чувствовал себя беспомощным не только из-за навалившегося сна. Я знаю: он чувствовал себя беспомощным, потому что Нана плакала. Вот и все. Просто из-за ее слез. По неким внутренним причинам чужие слезы всегда вводили Моше в ступор. Наши чувства, в конце концов, ограниченны. Мы чувствуем только то, что можем чувствовать. Не так уж это приятно, но это так. Это сложно, это трудно, и, повторюсь, не очень-то приятно.

Моше было трудно.

Он отодвинулся в тщетном беспокойстве. Он слушал плач Наны.

— Киса, может, ты бы, ну, может, ну ялюблютебя, знаешь? — говорил он.

— Нана, Нана, — напевал он ей в ухо голосом кумира публики в три часа ночи. Нана пыталась ответить.

— Прети, ммм, я. Я прост. Ох, прети, — сказала она.

Моше подумал, что все заканчивается. Может, это прелюдия к тишине, подумал он. И как только она не поймет, как хорошо спать, спатьспатьспать.

— Ланна, сказал он, — все хрошо.

Но нет. Это была не прелюдия к тишине. Не прелюдия ко сну. Это была прелюдия к повтору.

Пока Нана бормотала и всхлипывала, Моше исходил досадой. Он пытался рассмотреть невидимые часы, тикающие где-то на столике у кровати. Скоро рассвет, волновался Моше, должно быть, скоро, и он встанет с постели разбитым и усталым. Сможет ли он вспомнить слова своей роли, вот в чем вопрос. Он попытался мысленно пройтись по роли. В припадке истерики Моше не мог вспомнить ни одной фразы Слободана Милошевича. Он был в панике. Все было так шатко.

Глубокой ночью Моше был перепуган до глубины души. Он чувствовал опасность.

Когда он был маленьким и иногда просыпался ночью, испугавшись странных очертаний своих objets trouves,[6] хранившихся в шкафчике с игрушками, Моше точно знал, что он в безопасности. В детстве Моше никогда не боялся своих “прыгающих бобов”, матрешек или оранжевого с черными пятнами деревянного слона ростом в дюйм. Он не боялся, потому что в углу комнаты была лестница. Стоило подняться на несколько ступенек, и вот он, рай, на полочке в паре дюймов от потолка, где блестели в темноте раскрашенные деревянные животные. А если и это не поможет, он знал, что прямо за дверью его сторожит мама, в мохнатом кивере и красной форме с новенькими золотыми пуговицами, как и обещала.

Но теперь была глубокая ночь, и Моше было так одиноко. Он чувствовал груз своих лет. Всех двадцати шести с небольшим лет. Рядом плакала его подруга Нана.

— Пжалста, обними мня, — сказала она, — обними пжалста.

Ах, Моше, Моше. Испуганный Моше. Он был уже большой. И не мог совладать с происходящим.

На следующее утро Нана виновато занималась сексом с Моше.

Если вы еще не поняли, я хочу пояснить. Это не сексуальные отношения. Нет. Вы не то читаете. Вы читаете об их чувствах. Вы читаете об этике.

А Моше, взрослый Моше не чувствовал себя виноватым. Он был сверху. Он менял угол атаки, и вагина Наны всхлюпывала и похрюкивала в ответ. Но это не была его идеальная позиция. Нет, ему хотелось другого. Он хотел то, чего особенно любил. Что же он так любил? Постойте, сейчас я вам расскажу. Он особенно любил, когда Нана закидывала ноги кверху, прижимая их к груди, упираясь коленками в ключицы.

Но этим утром любимая позиция Моше была Нане не слишком по душе. Такое утро, думала Нана, не для прозаической секс-акробатики. Нет. Ее мучили раскаяние и альтруизм. Она хотела угостить Моше чем-то особенным. Она собиралась проделать то, о чем всегда мечтала. Моше всегда просил ее помечтать о том, чего бы ей хотелось. Она собиралась вести себя грязно.

“Грязно” означало “пописать”.

Ей надо сходить по-маленькому, сказала Нана, и она думает, пойти ей или нет. Пойти или не пойти? Дело в том, что она не знает, сможет ли дотерпеть. Она не знает, сможет ли донести до туалета.

Она назвала свое новое желание “свинячить”. В этот особый миг она сказала: “Хочу посвинячить”. В это утро Нана обернулась девочкой с мальчишескими замашками и инстинктами грудничка. А инстинкты неподвластны нашему контролю, это все знают.

— Хачуписть, — сказала Нана. Она произнесла это, закрыв глаза и напряженно выгнув шею. — Хочу, хочу писать. Можно выйти?

Она предлагала Моше наслаждение. Она предлагала свои извинения.

Нана изменила ему. Неверность любого из нас хоть на миг наполняет раскаянием. Но Нана чувствовала еще и вину, потому что у нее не было даже обычного оправдания неверности — катастрофически сильного сексуального желания. Нана была не слишком темпераментна. Если уж бросаться в секс с головой, думала она, так уж лучше с Моше. Поэтому Нана раскаивалась вдвойне. Вот почему она решила исследовать сексуальный аспект мочеиспускания. Из альтруизма.

Стоит заметить, что если это альтруизм, то в альтруизме есть кое-что хорошее. Если бы люди были альтруистичнее, их жизни стали бы куда сложнее. Их сексуальный репертуар мог бы обогатиться весьма пикантным образом.

— Бу-бу, — сказал Моше.

Честно говоря, он был поражен.