Стрижайло наблюдал состязание по телевизору и на время так увлекся смехотворным идиотизмом президентских дебатов, что даже возрадовался, когда самые нетерпеливые из населявших его душу демонов, устремилась наружу, чтобы принять участие в сатанинском действе. Приняв образ нетопырей и ушанов, с перепончатыми крыльями, с огромными восхищенными глазами, бесовские твари носились над полем брани, приветствуя писком каждую затрещину, которой награждал Петросян Задорного, каждый тумак, который получал в упругую попку Жванецкий. Да и нельзя было равнодушно взирать на эту потасовку юмористов, сводивших мелкие корпоративные счеты.
Внезапно картинка на экране пропала. Через секунду возникла другая, — огромный, переполненный зал рок-фестиваля, метущиеся лазерные вспышки, остервенелая группа, где лохматый ударник лупил в барабан, гитарист ошалело мотал немытыми патлами, пианист, лысый, с черной бородой Карабаса-Барабаса, впивался костлявыми пальцами в клавиши. Юноши в зале вскидывали вверх кулаки. Множество девушек, встав с места, сомнамбулически раскачивались, качая над головой руками, полузакрыв глаза, испытывая несравнимое наслаждение, будто к их эрогенным зонами прикасались нежным хвостиком куницы.
Внезапно Стрижайло увидел Фатиму Бен Ладан. Она стояла среди других девушек, лунатически закрыв глаза, мерно колыхая обнаженным животом, на котором трогательно, как поплавок, всплывал и пропадал темный пупок. Ее сильные груди облекал шелковый, раскрашенный цветами и листьями лифчик. Вьющиеся волосы рассыпались по смуглым голым плечам. Бедра украшал нарядный пояс, весь усыпанный мигающими разноцветными лампочками, которые, казалось, воспроизводили своими миганиями жаркую музыку, вращение девичьего живота, биения ее опьяненного сердца. Пальцы, усыпанные кольцами, ухоженные, с красивыми ногтями, перебирали восточные четки, — жемчужны, нанизанные на нить, сходившиеся к нарядному, бирюзового цвета, шарику.
Стрижайло вглядывался в лицо девушки. Утонченная, с длинными бровями, огромными ресницами, оттенявшими закрытые веки, она казалась спящей и видящий дивный сон. Она видела халифат от теплых изумрудных морей, в которых рождался жемчуг, до ледовитого иссиня-черного океана, вдоль которого шли вереницей белые медведи. Из золотых песков, из цветущих садов, из еловых таежных дебрей, из сиреневых тундр поднимались минареты мечетей, искрились изразцы медресе, и люди, разных рас и наречий, славили всевышнего Бога, научившего их устами святого Пророка, праведно жить, умирать. Тело девушки, исполненное прелести и красоты, источало цветение молодости, обещало всякому, кто его созерцал, земные наслаждения и услады. Но лицо было одухотворено неземной мечтой, озарено несбыточной надеждой на исполнение вещих пророчеств о временах, когда люди соединятся в единый вселенский народ, создадут единое земное царство, в котором будет царить добро, и каждому в душу будет смотреть любящий лик верховного правителя и божества. Ради этой мечты она когда-то хотела вступить в партию «Сталин». Ради нее же теперь она поступила в услужение к сильным суровым людям, научившим ее исполнять ритуальный танец живота, означавший единство Вселенной, носить мигающий «пояс Шахеризады», напоминающий детскую новогоднюю елку, перебирать жемчужные четки, где каждая жемчужина означала священную мысль, и пальцы, перебирая теплые ядрышки, все ближе подбирались к бирюзовому заветному шару.
Стрижайло заворожено следил за ее смуглыми перстами, перебрасывающими по нитке ядра жемчуга. Вот осталось четыре, три, две жемчужины. Пальцы нежно коснулись последней, перекинули ее вдоль нити, сжали бирюзовое зерно.
Раздался ужасный взрыв. Слепящая вспышка распространилась по залу, расшвыривая и испепеляя пространство. Летели обрубки ног, кровавые ошметки тел. Перевертывались горящие кресла. Пронеслась оторванная, продолжающая петь голова солиста с желтыми оскаленными зубами и развеянными горящими волосами. Желтой кометой промчалась раздавленная гитара. Повсюду кричали, стонали, падали. Ползли, поддерживая разорванные животы. Волочили перебитые конечности. Дым, кровь, непрерывный визг и стенание, среди которых, не разрушенная взрывом, работала телекамера, показывая то убитого, с мучительной улыбкой юношу, то ободранную, кровоточащую девушку. И среди горящих полов, разбегающихся людей камера вдруг остановилась на поломанном, со струйками дыма, кресле, где лежала оторванная кисть руки, сжимавшая жемчужные четки.
Уже через несколько минут в новостной программе передавали о совершенном террористическом акте, о «чеченском следе», о сотнях убитых и раненных. Показывали мужественных пожарных, спасателей, работников ФСБ, и среди них — деятельного, властного Потрошкова, раздававшего приказы, ликвидирующего последствия ужасного взрыва. И не было нигде Человека-Рыбы, не было обещанной потехи, шутих, фейерверков, а было злодеяние, кошмар, преступление. И в опросах, что делали репортеры у прохожих на улицах, звучало: «Где Президент? Почему он не обеспечивает нам безопасность?»
