— Товарищ политрук! — ласково пропел комполка. — Так где ж их набрать, майоров этих? А ты знаешь, что в соседнем полку ротой сержант командует? Да-да! А куда деваться? Но вояка справный, голова на плечах есть. Как и у тебя, кстати! Ты ж, Антон Палыч, у нас завсегда в авангарде! И людей бережешь! А дисциплина в роте такая, что даже немцев с их орднунгом завидки возьмут! Так что… А насчет звания мы еще подумаем. Я провентилировал этот вопрос в штадиве, отнеслись с пониманием. И… Кстати! — он доверительно понизил голос: — Слухи такие дошли, что с октября всех политруков… того… в замполиты. И в чинах их понизят. Кумекаешь?
— Кумекаю, товарищ командир.
— Ну, тогда… Марш вперед — труба зовет, товарищ комбат!
Меня, помню, передергивало от «хруста французской булки», но сегодняшнему вечеру вполне подходило определение «упоительный». Сразу в двух смыслах.
И наши, и немцы, похоже, взяли тайм-аут. Даже отдаленной канонады не слыхать. Не трещат пулеметы, не частят винтовки. Тишина. Пугливая, непривычная.
Часов в пять над Сычевкой пролетели «пешки» и «арочки»,[1]отбомбились по спешно возводимым укреплениям где-то в районе Дугина, и чистое небо уготовилось к закату. Синева набухла пронзительностью, перепутались длинные тени. Солнце, будто остывая, калилось малиновым свечением.
А я проставлялся. Идея отметить мое повышение пришла в голову Тёмке, и вся рота с энтузиазмом поддержала инициативу снизу. Расположились мы вольготно — заняли весь первый этаж дома на Карла Маркса. Сычевлян почти не осталось в городе — одни сами эвакуировались, других немцы повывели. Так что нам никто не мешал радость спрыснуть, а заодно и горе залить.
С «накрытия поляны» я начал «вливаться в коллектив» 3-го батальона. Почти все бойцы мне и раньше попадались, козыряли при встрече, а теперь, вот, свел близкое знакомство. И первым оказался Армен Симоньян, командир хозвзвода, человек весьма пройдошливый, но и дьявольски обаятельный. Он никогда не хмурился, а его подвижное лицо легко и просто расплывалось в улыбке. Причем, блестело, как минимум, шестьдесят четыре зуба.
Армен, сияя, бурно поздравил меня с хлопотной должностью, и тут же предложил свои услуги. Малость ошалев от кавказского натиска, я робко загадал желание. Часа не прошло, а упитанный возница Рахим уже сгружал заказ — два ящика шнапса, сухая колбаска, коньячок для «господ офицеров», ну и так, по мелочи.
— Сматры, тарщ командыр! — упражнялся в русском красноармеец. — Игдэ нада, всэ взял!
— Спасибо.
— Пжалуйса, тарщ командыр!
— Панин! Ходанович!
Объяснять старшинам нужды нет — хватай, да неси. Плеснули всем понемножку, скромно копируя былые пиры в княжеской гриднице. Выпил народ, закусил, да и рассеялся. За импровизированным столом остались товарищи, ставшие мне друзьями.
— Там, в штабе батальона, лейтенант Шубин всем рулит, — наставлял меня Лев. — Сибиряк, такой, неповоротливый, но соображает мигом. А зам его, тоже летёха… Голубев, ага, тот еще живчик. Ну, и бабник, известное дело!
— Разберемся, — хмыкнул я, подливая коньячку Кристине и себе.
Девушка старательно натягивала улыбку, но мы с Артемом договорились не тормошить ее зря. Время лечит. Главное, чтобы не замкнулась, прокручивая горе в себе, вот и зазвали на вечерок.
— А кого ротным оставишь? — сощурилась красавица, пригубив горячительное. Уши обоих старшин чутко навострились.
— Порошина, — спокойно выложил я.
— Женьку? — оживилась Кристя. — Всегда такой серьезный… А краснеет как!
— Как будто из парной! — хохотнул Ходанович, и подхватился. — Товарищ командир, мы тут… ненадолго. Ага.
Я кивнул, отворачиваясь, чтобы скрыть насмешливую улыбку. Можно спорить на что угодно — понесли новость в народ. Проводив «разносчиков» глазами, Тёма откинулся к стене. Развезло товарища Трошкина.
Кристина обвела нас блестящими глазами.
— Одни мы остались, — тихонько сказала она. — Знаете, какой стих сочинил Павлик? Как раз накануне… Помните, у Агаты Кристи? «Десять негритят»?
— Хороший фильм, — кивнул Тёма. — Там еще считалка была…
— Вот-вот! — подхватила девушка. — И Павлик под нее декламировал: «Четыре попаданца ушли на фронт сражаться. Один из них убит был, и их осталось трое…» Я его обозвала дураком тогда…
Опустив глаза, я поболтал кружкой с остатками коньяка. Нагревшись в ладони, «Мартель» ласкал ноздри ароматцем дуба и ванили. Трошкин лениво ссутулился, глядя в окно, за которым багровело небо, и тихонечко напел:
— Дымилась роща под горою, и вместе с ней горел закат…
— А тебе известно, что все те «восемнадцать ребят» служат с тобою рядом? — полюбовавшись глубиной изумления на Тёмкином лице, я допил коньяк.
— К-как? — пролепетал Артем. — Правда, что ли? Я думал, сочинили просто…
— Да куда там! Лапин, Кигель, Закомолдин, Ярута, Панин, Касабиев… Все они будут там — «у незнакомого поселка, на безымянной высоте». Хотя, может, и не будут — история вильнула чуток…
— Нащупывает иную колею… — пробормотала Кристина.
— Угу…
— Слу-ушай… — воспламенился Трошкин. — Помнишь, ты с Кристинкой спорил, что нам в сорок третьем фрицев не одолеть? А вдруг?!
