Со временем, однако, в обличье моих крылатых друзей – я имею в виду не только их лица – стали проступать черты женственности, хрупкой, но ощутимо телесной и по-другому волнующей. Детский глаз, уже умудренный, легко распознавал назревающие формы; они утрачивали невесомость, и за прозрачностью одежд угадывалось иное. Соки земли, влажное ее дыхание, трепет молодых побегов торжественно вещали о том, что и здесь, внизу, жизнь творит чудеса, какими не погнушались бы тихие ангелы моего детства.
Зато теперь я научился подмечать суровую изнанку жизни. Раненая птица, раздавленная собака, болезнь матери, вспышки раздражения пробуждали неясные подозрения, что не все в жизни так ладно, как внушала мне мать. И тогда я…
…Ух сколько наговорил, словно позабыв, что длинноты губительны для всякого повествования!…
Итак, я вернулся домой. Я не зажег света – он был ни к чему: в комнате было полусветло – багряные отсветы города проникали сюда вместе с шумом и легкой вибрацией, идущей от подземных железных дорог.
За последующие недели ничего нового на службе не произошло. Дорис я встречал по многу раз в день. Она была сдержанна, и, хоть улыбалась при встречах, в ее улыбке теперь сквозил холодок.
В кафетерии она не бывала; обедала у себя в офисе или уходила куда-то. Одевалась предпочтительно в спортивном стиле, который лучше гармонировал с плоскими, почти без каблуков, туфлями.
Раз уж зашла речь об обуви, то открою здесь мой маленький секрет. С недавних пор я вырос на инч с четвертью. Хотелось на два, но не получилось. Когда я зашел к сапожнику, что шьет туфли на заказ, я попросил его поставить мне на туфли высокие каблуки и вставить тройную стельку. Но это был честный сапожник, он прямо сказал:
– Высокий каблук и двойная стелька – один инч, – это все, что я могу прибавить.
– Ну, хоть полтора, – попросил я.
– Ладно, только на вашу ответственность, – отвечал он. – Если не сможете носить, пеняйте на себя.
Полутора инчей все же не вышло, но с меня и достигнутого было достаточно.
С чувством совершенно незнакомым я шагал по улице, оглядывая себя в стеклах витрин. Только сущий разиня мог не подметить перемены.
В первое же утро я выяснил, что таких разинь великое множество. Никто на службе не заметил происшедшей метаморфозы. Как я ни старался, сколько ни расхаживал по коридорам, ничто не могло подвигнуть этих черствых ненаблюдательных людей на догадки. Удрученный таким равнодушием, я направился к себе, когда столкнулся с Майком. Он внимательно посмотрел на меня и спросил:
– Что с тобой, Коротыш? Ты сегодня какой-то другой!
Я вытянулся вверх.
– Что ты имеешь в виду?
– Да нет, ничего, мне просто показалось, что на тебе новый костюм. – Он виновато пощупал борт моего пиджака.
– Ошибаешься, – сухо отвечал я, – этому костюму уже три года. Ты его видел сто раз.
Впервые я ощутил, что и друг может больно ранить.
– …Человек, – продолжал я, – удивительно устроен; он может заметить пылинку на собственном галстуке, но он же пройдет мимо горы… – здесь я чуть запнулся, – да, пройдет и ничего не увидит.
Мой друг беспомощно развел руками. Он сказал:
– Что ж, ты, пожалуй, прав.
Вот так он всегда! Его добродушие подействовало на меня обезоруживающе. Я принял равнодушный вид и спросил:
– Что ты думаешь о нашей новой коллеге? Майк недолго раздумывал.
– Она очень высокая, – отвечал он, – в ней больше семи футов.
Я насмешливо покосился на него.
– Ты что, снимал с нее мерку? Брови у Майка полезли наверх.
– А ты, собственно, чего раскудахтался? – спросил он. – Тебе она нравится?
– При чем здесь «нравится»? – спохватился я. – Просто это глупо: как только человек немного другой, мы смотрим на него как на какое-то чудо!
И опять Майк согласился:
– Ты прав, Коротыш, это так. – И он молча направился к двери. У порога обернулся. – А все-таки она чертовски высокая!
На следующее утро я приехал на службу раньше. Я так нередко поступаю, когда погода ясная и безоблачная; в такие утра приятно, сидя у окна, наблюдать бодрое шевеление выспавшегося города. Но сегодня, вместо того чтобы пройти прямо к себе, я сделал небольшой крюк и очутился у офиса Дорис.
Она сидела у себя за столом, боком к двери, и смотрела в окно. Услышав шаги, она едва повернула голову и окинула меня невидящим взглядом.
– Доброе утро! – Я постарался выговорить приветствие возможно дружелюбней. – Надеюсь, я не помешал?
– Нет, ничего… Вы сегодня раньше приехали…
Я сделал несколько шагов в ее направлении и, удивленный, остановился: в глазах у девушки стояли слезы.
– Что с вами? – спросил я.
– Ничего… Почему вы спрашиваете? Я медленно опустился в кресло.
– Вас что-то гложет… – неуверенно начал я, плохо себе представляя – как развернется этот неожиданный разговор.
Не глядя на меня, Дорис поднялась и, пройдя к окну, остановилась спиной ко мне. Теперь я ясно, как никогда еще, увидел всю ее целиком, стройную и высокую, застывшую на светлом фоне как темная статуя.
Усилием воли я отогнал от себя волнующее видение. Я сказал:
– Я вас давно наблюдаю и отлично понимаю – что вас мучит.
Дорис резко обернулась: в глазах у нее мелькнули вызов и испуг.
