Какие-то личные средства у меня еще оставались, и я мог не спеша поразмыслить над тем, как устрою свое будущее. Но именно на это я сейчас и не был способен; как только начинал строить планы, я сбивался на фантастику: то порывался уехать в Африку, то становился золотоискателем, а то представлял себе, как отправлюсь в Лас-Вегас и попытаю счастья в рулетке. Но даже на таких фантазиях я задержаться не мог, потому что всякий раз меня обступали образы и воспоминания. Они преследовали меня во сне и наяву, создавая вокруг призрачный мир. В этом мире были нарушены основные силы притяжения – как в небесных системах, из которых удалены некоторые из планет. Дорис!… Кестлер!… Там, где они еще недавно были, теперь зияла мучительная пустота. Всматриваясь в нее, я испытывал тоску, граничащую с физической болью. Все мои попытки найти Дорис ни к чему не привели: она исчезла, словно растаяла в воздухе, не оставив после себя никакого наводящего следа.
Я забыл упомянуть о Бруте: он приехал проститься вскоре после той ночи. Он был бледен и задумчив, сообщил, что распускает организацию и уезжает – куда – не сказал.
Под конец я все-таки спросил:
– Вы знаете, что тогда произошло?
– Знаю.
– Что же вы об этом думаете?
Он помолчал, затем сказал:
– Это трудный вопрос… Да и Стэн с Полем – частности. Главное остается неразрешенным.
– Что именно?
Брут опять помедлил, прежде чем ответить:
– Видите ли, когда общество окончательно разделится на тех, кто могут убивать, и тех – кто не могут, это будет страшный день.
– Вы хотите сказать, что палачи нужны и добрым?
– Не знаю, об этом следует подумать… Прощайте! – Брут поднялся и, не протянув мне руки, пошел к дверям.
Потихоньку я стал пить; сперва понемногу, только вечером, но как я ждал этого часа! Два стакана крепкого напитка приводили меня в состояние относительного равновесия. Я бодрел, отправлялся в город и часами бродил по шумным улицам, завидуя веселью снующей толпы и в то же время поражаясь ее бездумности. Я говорил себе – они слепы, они как стадо, гонимое на скотобойню. Сегодня под копытами сочная трава, а завтра обескровленными тушами они повиснут на крючьях, так и не заподозрив, что жизнь их была дорогой к нелепой развязке. «Му-у-у!» – мычал я, уже не про себя, а вслух, и вызывающе смотрел в телячьи глаза гуляк, а они отвечали мне удивленными взглядами. И тогда мне мечталось стать диктатором, безграничным владыкой, и, схватив кнут, повернуть их вспять – пока не поздно, потому что в глубине души мне все-таки было их жаль. Нет, я не любил их и даже не старался полюбить – всех нельзя любить, и многих тоже нельзя – для этого нужно быть святым или… очень жестоким!…
Иногда эти мысли так будоражили меня, что, вернувшись домой, я выпивал еще и заваливался спать в сладкой надежде, что завтрашний день принесет какие-то важные решения.
Я похудел, оброс бородой и усами и, заглядывая в зеркало, удивлялся появившемуся в глазах лихорадочному блеску. Уж не болен ли я?! Но нет, физической слабости я не ощущал, да и мозг работал четко, без устали. Впрочем, насчет последнего не уверен, подчас мне казалось, что слишком непрерывно течет мысль; чтобы задержать ее течение, я выпивал еще.
Постепенно удвоил, утроил рацион; начинал с утра, после завтрака, потом выпивал перед обедом, ужином и, наконец, на ночь. И хоть еще не стал заправским алкоголиком, что-то в моей внешности, видимо, выдавало новую наклонность. Раз, бродя ранним утром в районе 34-й улицы, я услышал за собой робкий оклик:
– Эй, браток, не найдется ли у тебя чего выпить?
Я оглянулся и увидел оборванца с пятнистым испитым лицом. Он глуповато ухмылялся.
Так вот за кого меня принимают! Свой человек! Я осмотрел себя: ботинки нечищены, брюки помяты… Забыв о бродяге, я подошел к витрине и глянул на свое отражение… Когда я успел так опуститься!
– Так как же насчет бутылочки? – услышал я опять просящий голос.
Я вынул доллар и, протянув пьянчужке, сказал:
– На, браток! – и двинулся дальше.
Хоть это открытие едва ли меня огорчило, я в тот же день привел себя в порядок: почистился, погладился и даже постригся. В душе я все же оставался джентльменом.
Иногда мне звонила Салли, дважды – Харри, но я уклонялся от встреч. В моем неустойчивом мирке сейчас ни для кого не было места.
Прошло еще сколько-то времени. Как-то, шагая по 47-й улице, я вдруг испытал то самое удивительное состояние, которое… Да нет, это мне показалось! Поворотил назад и через несколько шагов опять, как тогда, ощутил состояние невесомости, сопровождаемое нарастающим гудением, идущим откуда-то снизу. Ноги мои стали мягкими как губка, но я не оседал, а пружинисто касался земли, как касается воздушный шар. Я осторожно прошел к фонарному столбу и, держась за него, перевел дух.
…Воображение… или общее состояние? Вспомнил, что успел перед отходом выпить на пустой желудок. Тряхнув головой, как спросонья, я оторвался от столба и двинулся к 5-й авеню. Необычное ощущение продолжалось, даже стало острее. И какой странный гул, ни на что не похожий!…
