— Надо срочно эвакуировать его в медсанбат, — отозвался ему второй, знакомый. — Давай санитаров… Осторожно! Где носилки? Осторожнее же! Теперь на санки…
Затем кто-то склонился надо мной, дыханием обдал мое лицо. И знакомым голосом спросил:
— Михаил, а Михаил? Ты меня слышишь? Это я, Иван Иванович…
— А-а, Иван Иванович, комиссар… — Спросил его, с трудом разжимая губы: — Где фашисты, оборону восстановили?
— Фашисты отбиты, оборона восстановлена, все в порядке, — ответил Иванов и пожал мою руку.
Это дружеское пожатие, а тем более сказанные им слова — "Фашисты отбиты, оборона восстановлена" — принесли мне заметное облегчение. Даже раны стали болеть не так сильно. И потом, когда санитары везли меня на санках в тыл, в голове все звенели и звенели эти слова комиссара.
…Откуда-то, будто издалека, донеслись голоса:
— Куда идет машина?
— В Подольск. А у вас что, раненый? Грузите.
— Э-э, да здесь уже лежат двое…
— Давайте кладите. Сюда можно вместить четверых лежачих и с полдюжины легкораненых…
И вот уже машина тронулась по разбитому, старому Варшавскому шоссе в Подольск. На ухабах жгучая боль всякий раз отдавала в левую ногу, в поясницу, в живот. И помимо воли у меня вырывались стоны.
— Что, лейтенант, больно? — спросил меня один легкораненый, сидевший на корточках около кабины. — Да уж, видно, здорово попятнало тебя… При каких обстоятельствах?
— Это тот самый лейтенант, который вел нас в контратаку, — ответил спрашивающему кто-то. — Его на моих глазах шарахнуло. Снаряд почти рядом разорвался. Думал, все. Ан нет, смотрю — живой…
— А ты из какой роты? — спросил третий голос.
— Из девятой, лейтенанта Скидана.
— Тогда ты ошибся, браток. Не мог он с вами в контратаку идти. Это же наш командир батальона.
— А ты из какой роты?
— Из второй.
— Что ж, возможно, это и ваш комбат. Но только когда мы пришли к вам из второго эшелона и заняли оборону, он все время с нами был. А потом и в контратаку новел.
От этих теплых слов бойцов снова стало как-то легче на душе. И я закрыл глаза.
Ранение мое оказалось тяжелым. Пришлось несколько месяцев поваляться по госпиталям. Впоследствии врачи сказали, что только отменное здоровье да молодость помогли мне снова вернуться в строй.
После выздоровления — краткосрочные курсы командного состава, присвоение очередного воинского звания, отдел кадров, и вот я уже командир батальона 878-го стрелкового полка 290-й стрелковой дивизии.
Соединение, в которое нас направили — семь комбатов, стояло на формировании в тридцати — сорока километрах от линии фронта. Личный состав размещался в деревнях, население которых еще раньше было эвакуировано в тыл. Командовал дивизией полковник Н. А. Дудников, комиссаром у него был старший батальонный комиссар Н. И. Болотов, начальником штаба — подполковник П. Г. Рак.
290-я стрелковая входила в состав 10-й армии, которая в контрнаступлении под Москвой, действуя на левом крыле Западного фронта, наносила удар по 2-й танковой группе врага в направлении Сталиногорска и Богородицка, освобождала Тульский промышленный район, Калугу, десятки других более мелких городов и населенных пунктов.
Если же говорить только о 290-й дивизии, то особенно тяжелые бои ей пришлось вести в конце марта — начале апреля 1942 года, в которых она и понесла большие потери.
— Сейчас же, — сказал нам при первом знакомстве начальник штаба дивизии, — мы уже полностью укомплектованы, ждем только прибытия оставшейся части командного состава. А там — снова на фронт, в бой.
И действительно, в середине мая дивизия заняла оборону на правом фланге 10-й армии на рубеже Шемелинка. Сельцо, Каменка, исключая город Киров, что в Калужской области. В первом эшелоне стали 882-й и 885-й стрелковые полки. Наш, 878-й, — во втором.
1-й батальон, который я принял под свое командование, оборонял районный центр Барятинское, через который проходила железная дорога Сухиничи Спас-Деменск. Населенный пункт и железнодорожную станцию мы готовили к круговой обороне. Первые две траншеи оборудовали на подступах к Барятинскому, третью — непосредственно в райцентре, включив в систему обороны каменные дома и подвалы.
