— Это доктор Эрвин из приемного. Посмотрите, кто сегодня дежурит? — держа трубку у уха, доктор повернулся и недовольно посмотрел на шелестевшие жалюзи — такой звук издает скомканная бумага, перекатываясь в мусорной корзине, и этот звук бесил доктора. — Отлично! Пришлите сюда Кларенса, — сказал он в трубку. — У меня пациент для отделения A-север. Срочно, будьте любезны. — В ожидании Кларенса, которому предстояло забрать пациента, доктор встал, подошел к окну и закрыл его.
Не кто иной, как доктор Эрвин через месяц и три недели оформлял выписку Фрэнсиса Райнлендера, указав диагноз «временный реактивный психоз», оставив без ответа, как это часто бывает, вопрос о том, что стало причиной психопатической реакции. Ранее, когда его принимал доктор Эрвин, пациент признавал, что музыка в его галлюцинациях и была галлюцинацией. Фрэнсис без всякой натуги вел себя, как ему, видно, было свойственно, доброжелательно и кротко, и это убедило трех обследовавших его врачей, что он не представляет опасности для себя и окружающих. Больница отпустила Фрэнсиса Райнлендера под подписку.
Ида Фаркаш не расслышала, что назвали ее имя, и сестре приемного покоя пришлось выйти и проводить пациентку к себе в кабинет.
— Вы знаете, где находитесь? — спросила она.
— Где находитесь, — повторила пациентка и тронула указательным пальцем губы, потом подбородок и снова губы.
Сестра говорила раздельно, ей в лицо.
— Вы. Знаете. Где. Вы. Живете?
Ида Фаркаш нахмурилась и сказала:
— Где вы живете.
Нахмурилась она, потому что не понимала, что говорит эта женщина. Непонимание стало объемным, окуталось туманом и расположилось позади ее глаз. Палец Иды переместился от губ в область затылка. Ей хотелось просунуть руку внутрь и пошарить там, как обычно шарят в ящике стола, отыскивая… но что?
Сестре пришлось сопроводить пациентку в отделение неотложной помощи.
— Здесь о вас позаботятся! Посидите.
Ида села на стул и тронула губы, потом подбородок.
Сестра вернулась в кабинет и позвонила Филлис на третий этаж.
Люси увидела Бенедикта. Он беседовал с премиленькой сестрой, только-только заступившей на дежурство.
— Ваш пациент — Самсон Горвиц, — говорила сестра. — Его перевели из Гленшорской больницы.
Старик лежал навзничь и смотрел в потолок. Бенедикту пришлось склониться над каталкой, чтобы попасть в поле зрения больного.
— Привет! — сказал он. — Я должен задать вам несколько вопросов.
Бенедикт спросил старика, знает ли он, где находится, и ему показалось, что тот ответил: «На небесах». Он говорил правым углом рта, угол был приподнят, словно в улыбке.
— Еслименянеищутвдругихместах, — сказал он.
Бенедикт подумал: зачем я здесь, на такое я не подписывался. Он огляделся, ища глазами симпатичную сестру, но та стояла на цыпочках к нему спиной и писала мелом на зеленой доске, висевшей довольно высоко. Бенедикт посмотрел на мать — она склонилась над блокнотом у нее на коленях и что-то писала. Так хотелось оказаться в офисе, у своего компьютера, но пришлось плестись за санитаром, который явился, чтобы отвезти больного в палату. Она была точь-в-точь как та, где они сидели у постели отца — впрочем, на самом деле Бенедикт стоял, потому что второго стула там никогда не было. И маму это очень беспокоило.
Бенедикт остался наедине со стариком, улыбавшимся правой стороной лица.
— Ваше имя? — спросил Бенедикт, как того требовала анкета.
По всей видимости, старик сказал: «Самсон Горвиц». По крайней мере, так значилось в той же анкете.
— Социальное страхование?
Пациент ощупал больничный халат на груди — карманов там не оказалось, но номер социального страхования, место и дата рождения и адрес в Колумбусе, штат Огайо, тоже были напечатаны в соответствующих графах.
«Ближайшие родственники?» — спрашивала анкета.
— Мосн Стюрт.
— Простите?
— Мосн вдели.
Ага, сын? В деле? Ладно, оставим это пока.
— Семейное положение?
Бенедикт разобрал слово «вдовец».
— Образование?
— Версгайо.
— Университет Огайо? Правильно?
— Прально!
— Род занятий?
Бенедикт решительно не понял, что такое «дренажная» фабрика и что там мог делать пациент.
В графе «Комментарии» он записал: «Односторонний паралич лица (?) делает речь пациента трудной / невозможной для понимания. Не исключено спутанное сознание / слабоумие (?)».
Люси увидела доктора Хаддад и подняла руку, но тут же опустила, сделав вид, что поправляет прическу: доктор прошла мимо, не остановившись. Так мы поступаем, когда хотим скрыть от мира, что свободный таксист — не иначе как антисемит — оставил нас стоять на тротуаре. Но не все так плохо! Возможно, Хаддад не хочет выделять Люси: пусть думают, что она — обычный пациент, ожидающий своей очереди. Люси видела, как доктор вошла в палату, куда чуть раньше за пациентом на каталке проследовал Бенедикт и откуда он чуть не сразу вышел.
— Доктор просит принести больному хорошую подушку, — сказал Бенедикт Премиленькой Сестре.
Люси проводила взглядом сына — он направился к выходу, а там миновал двух пожилых женщин, замешкавшихся в дверях.
