— Джо! — закричал Бенедикт. — На кой черт «Полному компендиуму» сдалась поэтесса семидесяти пяти лет с эмфиземой, для которой даже мейл послать проблема?
— А тебе известно, — сказал Джо, — что именно Конкорданс подкинул Вашингтону идею использовать сообщество литераторов, чтобы те, напрягши воображение, предсказали, какую гадость в следующий раз подкинет сообщество террористов?
— Джо, просили-то тех, кто писал научную фантастику! А мама занимается серьезной литературой.
— Она будет систематизировать современную литературу по катастрофам и составит отчет. А кто из вас хочет заняться тем же по фильмам-катастрофам?
— Только не я, — сказала Бети.
— Я! — вызвался Эл.
— Когда она начинает? — спросил Бенедикт.
— Сегодня, — ответил Джо.
То, что Люси Фридгольд держала листок с адресом, отнюдь не свидетельствовало (по крайней мере, в ее случае) о потере памяти. Она помнила, что даже студенткой не могла, заглянув в записную книжку, удержать номер телефона в памяти до конца набора.
Сегодня у Люси снова разболелась левая нога, ее донимал кашель, но Пятьдесят седьмая улица ей нравилась — масса людей шла вместе с ней, кто на запад, кто навстречу ей, кто сосредоточен на себе, кто говорит по телефону.
Понравился ей и необычный вестибюль. Его так и не отремонтировали. Мутные, в пятнах зеркала в позолоченных рамах под рококо. Джо велел ей воспользоваться рабочим лифтом, в прошлом грузовым, и подняться на двенадцатый этаж.
За дверью с изображением широко открытого глаза все умолкли — прислушивались к лязгу и скрежету прибывшего лифта. Кто бы оттуда ни вышел, он остановился и закашлялся.
Джо обнял старую приятельницу.
— Замечательно! — сказала она. — Подумать только, с Пятьдесят седьмой улицы попасть сразу в диккенсовский Лондон!
— Здесь было ателье, — сказал Джо. — Мне переуступили аренду две старые дамы, сестры, они снимали это помещение не один десяток лет. Мы тут все приберем, приведем в порядок — как следует подготовимся к тому, чтобы нас взорвали к чертовой матери.
— Да оставь все как есть, это так мило. Ты бывал в «Мэгэзин» у Мори? Диван там пахнет плесенью. А когда он установил новые компьютеры, то старую проводку не убрал. Кабели торчат из дыры в полу как семейка безголовых змей.
— Как там старина Мори?
— Я послала старине Мори рассказ под названием «Румпельштильцхен в неотложном»: о том — и не о том, — как «скорая» в последний раз отвезла Берти в неотложное отделение. Послала еще в октябре! А теперь июль.
Подобно героине Дороти Паркер[3], которая сутки напролет только и делает, что удерживается от того, чтобы позвонить своему возлюбленному, который не звонит ей, Люси не звонила Мори в «Мэгэзин». «Почему мне кажется, что мой рассказ отправлен куда-то в бесконечно расширяющуюся Вселенную? — так написала бы Люси, если бы решилась ему написать. — Сколько тебе нужно времени, чтобы прочитать миниатюрку в три странички?»
— Ты будешь сидеть в большой комнате с молодежью. Бенедикт тебе все покажет, — сказал Джо.
Бедняжка Бенедикт, думала Люси. Пристальный взгляд заменял Бети приветствие, Люси это знала и ответила улыбкой. Оба молодых человека были вполне милые. Эл Лессер все утро устанавливал для Люси компьютер, Бенедикт тем временем показывал ей офис. Люси старательно отводила глаза от огрызка яблока, застрявшего в проводах, выходивших из тыльной панели Бенедиктова компьютера, и, пока не уверилась, что сын на нее не смотрит, как ей ни хотелось, не закрывала папки, которые он вечно оставлял открытыми.
Бенедикт, в свою очередь, как ему ни хотелось, не сказал матери, чтобы она перестала кашлять.
Потом они все вместе спустились в закусочную в том же доме. Вернувшись в офис, Джо положил стопку книг на швейную машину и сказал:
— Можешь начать с этого.
— Так и сделаю, — ответила Люси, но сначала проверила домашний автоответчик. Убедившись, что из «Мэгэзин» звонков не было, взяла ручку и лист бумаги и написала:
