Войсковое товарищество, железная спайка, сплоченность советских воинов - одна из славных боевых традиций. Сегодня в Уставе внутренней службы Вооруженных Сил СССР есть пункт, в котором говорится: "Военнослужащий обязан... дорожить войсковым товариществом, помогать товарищам словом и делом, удерживать их от недостойных поступков и, не щадя своей жизни, выручать их из опасности..." Мне думается, что слова эти вписаны в Устав пролитой в боях кровью, жизнями спасенных в сражениях солдат, опытом службы всех поколений советских воинов.
Приходилось ли вам наблюдать приход в часть очередного пополнения? Еще вчера совершенно незнакомые друг другу юноши, приехавшие из разных городов и сел, с разным опытом жизни, образованием, а порою и говорящие на разных языках, становятся в один, общий и строгий воинский строй.
- Товарищи! - обращается к ним командир.
И с этого слова начинается воинское воспитание - динамичный, исполненный глубокого, благородного смысла процесс приобщения молодых людей к тем высоким нравственным ценностям, которые концентрированно выражаются в готовности человека немедленно встать с оружием в руках на защиту Родины и мужественно, умело отстаивать ее интересы. В готовности, которая выражается чеканными словами "Служу Советскому Союзу!".
...Никогда не забыть мне метельный и морозный день 5 января 1942 года. Еще ночью, проснувшись от сильной канонады, я быстро оделся и выскочил во двор. Сильный ветер швырнул в лицо пригоршню снега, ожег ледяным дыханием.
- Накинь пальтишко, сынок, - сказала мама, обняла меня, прижала к себе и запричитала: - Наконец-то... Свершилось... Наши идут... Слава тебе, господи...
Так мы и стояли, не обращая внимания на стужу, чутко прислушиваясь к артиллерийской канонаде. Неожиданно, уже из села, донеслись приглушаемые ветром, отрывистые гортанные выкрики. Один выстрел, второй... Мама всполошилась, сунула мне в руку узелок, готовая разрыдаться:
- Беги, Миша, беги! Не иначе, немцы начали выгонять всех из домов, беги!
Признаться, нам не верилось, что фашисты сюда дойдут. И стало по-настоящему жутко и обидно, когда однажды утром мы проснулись и поняли они здесь! Еще вчера в нашем маленьком клубе я и мои сверстники слушали сводку Совинформбюро и разрабатывали свой мальчишеский план: уйти тайком из дому, добраться до одной из наших частей и - прямо к командиру. Так, мол, и так, в армию нас не берут, а стрелять мы умеем, на лыжах ходить тоже. Принимайте в полк! Мы себя убедили в том, что нам в такую трудную для страны годину не откажут. С этой уверенностью и разошлись по домам. И вот уже под окнами чужой ненавистный говор...
Трудно передать то отчаяние, которое овладело нами. Оно было даже сильнее чувства опасности.
Всего три месяца немцы простояли в нашем селе Дворцы Калужской области. Но и за это небольшое время они разграбили дворы, раздели людей, перестреляли скот и птицу. Мой отец Федор Зиновьевич умер еще в 1933 году, и мы с мамой жили победнее других. Но и нас не обошли стороной фашисты. Почти ежедневно приходили они в старенький дом и брали все, что вздумается. Я старался на глаза им не попадаться. Потом мама, вытирая слезы, говорила:
- Потерпи, сынок. У нас немцы только шомполами порют, а вот в соседней деревне почти всех перестреляли...
...До утра, утопая в снежных сугробах, пробирался я лесом навстречу канонаде. Было холодно и голодно. Узелок с провиантом, который дала мама, где-то потерялся в дороге. Мороз все крепчал, и я чувствовал, что слабею силой и волей. Хотелось сесть куда-нибудь под ель и чуток поспать. Понимал, что делать этого никак нельзя, однако ноги мои не слушались здравого смысла, сами останавливались возле очередного "уютного" местечка, где можно было спрятаться от ледяного ветра. Словом, сознание мое помутилось. И кажется, я нашел такое место. Потому что, когда очнулся от сильного толчка, увидел себя под размашистой елью.
- Вставай, малец, замерзнешь, - кто-то тряс меня сильной рукой.
Передо мной, словно из тумана, возникло крупное лицо какого-то дядьки с висячими усами.
Когда сознание вернулось ко мне, я понял, что это наши. Они сами меня нашли. Со слезами на глазах смотрел я на красные звезды, что горели на шапках, трогал теплые овчинные полушубки и глупо улыбался. Усатый стал оттирать снегом мои уши и щеки.
- Тарас Бульба, - неожиданно выдавил я, и эти первые слова, сказанные мной, развеселили бойцов.
- Будет жить! - громко произнес усатый дядька, дружески, несильно тряхнул меня за плечи и неожиданно представился: - Степан Тарасович Шевчук.
Вскоре меня привели к комиссару полка гвардии старшему батальонному комиссару Мильнеру.
- Куда тебе, малец, в армию? Тебе учиться надо, да и подрасти не мешает. Смотри ты какой - кожа да кости, - глядя на меня не то с жалостью, не то с недоумением, сказал он.
Потом, подумав, добавил:
- Садись, рассказывай о себе.
