И тут только я понял, что произошло. На противоположном краю площади, поперек улицы, которая спускалась к реке, стояли люди. Наши люди! Женщины, старики и даже дети! Они как-то странно жались друг к другу, оглядывались назад. Я не мог оторвать взгляда от молодой простоволосой женщины, которая суетливо старалась укутать в платок девочку лет пяти-шести - она то брала ее на руки, то ставила на снег, прикрывая своим телом...
Гитлеровцы тоже перестали стрелять. И оттуда до слуха доносилось, прорываясь сквозь детский плач, гортанное и чужое "Цурюк!!! Цурюк!!! ". Неровная шеренга стариков, женщин и детей медленно шевелилась, отступая назад.
- Сволочи!!! - Алексей Лапик в бессильной ярости ударил кулаком по снегу.
И это был единственный возглас. Я посмотрел по сторонам: взгляды всех были прикованы к той улице, в залегшей цепи моих товарищей царила жуткая тишина. Скорей бы закончились эти терзающие сердце минуты! Только фашист мог до такого додуматься: выгнать на улицу всех, кто попался под руку, выставить их впереди себя как живой заслон и под таким прикрытием отступать к реке.
Атака наша приостановилась. И потом мы, остывшие от боя, начали чувствовать, как нас безжалостно преследует холод. Надо было устраиваться на ночь. Некоторые попытались в домах зажечь печи, и тогда раздались взрывы: отступая, фашисты заминировали все, что могли. Это тоже было для нас серьезным уроком.
С рассветом мы вновь пошли в атаку, стремясь выбить фашистов из крайних домов и отбросить за реку. Я держался рядом с Лапиком, Барсуковым и Головачевым. От них мне передавалась уверенность, они даже в разгар боя не оставляли без внимания моих ошибок. Тогда я не переставал удивляться, как это они все успевают замечать.
- Голову не поднимай, ползи вперед! - кричал мне Барсуков, когда пулеметчики врага пристреляли место, где мы находились.
- Откатись в сторону! Быстро! - потребовал Головачев после очередной перебежки, а секунду спустя пули взрыхлили снег там, где я лежал.
Да, я им обязан жизнью. Мне очень хотелось, чтобы мы всегда были вместе, чтобы я всегда мог доказать им свою дружбу, свою преданность. Но война всегда выбирает свою жертву неожиданно.
Барсукову до крайних домов оставалось метров двадцать, когда у его ног разорвалась граната. После взрыва он стал медленно оседать на землю, потом опрокинулся навзничь, не выпуская из рук автомат. Первым моим порывом было - к нему! Но вот они, огрызающиеся огнем дома. Рядом с ними уже были Лапик, Головачев, Зюзин, другие бойцы и командиры. В проемы окон, дверей, в амбразуры под домами полетели гранаты.
Через несколько минут я, торопясь, неумело перевязывал Барсукова, стремясь хоть чем-то помочь ему...
Война есть война. Ежедневно гибли сотни и тысячи людей. Когда сообщалось, что пал смертью храбрых кто-то из незнакомых бойцов, горько становилось на душе, но потеря воспринималась все-таки не так остро. А сейчас передо мной лежал без кровинки в лице человек, с которым мы ели из одного котелка, согревали друг друга в морозные зимние ночи, делились последним сухарем, мечтали о будущем.
Слезы катились из глаз, и я не стеснялся своей слабости...
Деревня была в наших руках. Бойцы оказывали помощь раненым, сносили в кучу трофейное оружие. На окраине второй батальон окапывался, а наша автоматная рота собиралась у колодца, где нашел себе могилу пулеметный расчет врага. О погибших не говорили. На войне это не принято. Говорили о том, кто и как действовал.
- Ничего, Миша, в первом бою и я все патроны расстрелял, - говорил Лапик, похлопывая меня по плечу. - Азарт. Это плохо для бойца. Ему трезвая голова нужна. А вообще-то ты парень ничего. И злости у тебя на фашистов много. Ну а что до военной хитрости, умения воевать - это придет. За одного битого двух небитых дают.
Такая учеба не заставила себя ждать долго. В конце февраля полк стал в оборону. Несколько раз пытались наступать, но неудачно. Поэтому противник вел себя настороженно. Чтобы усыпить его бдительность, и не без пользы для дела, бойцы продолжали рыть траншеи и ходы сообщения, строили блиндажи и совершенствовали проволочные заграждения, отрывали запасные и отсечные позиции. В общем, делали все, что положено солдату, чтобы он был уверен в прочности своих позиций, а командир знал, что у подчиненного стали зорче глаза, крепче мускулы, во сто крат сильнее моральный дух.
"Улучшая оборону - готовься к наступлению". Не раз слышал я эту поговорку от бывалых солдат, хотя мне и не совсем понятен был ее смысл. Зачем тогда столько труда вкладывать, нужного материала изводить. Из одного доброго блиндажа два дома ведь построить можно.
Поделился как-то этим с Головачевым, тот ответил:
- Зелен ты, я вижу, в военном деле. Во-первых, о наступлении, когда оно начнется, мы знать не можем, не дано. А вдруг немец возьмет да упредит нас. Ну а если наше наступление захлебнется, куда нам тогда деваться? Смазывать пятки салом? Нет, дорогой, на войне, как и в гостях, перед входом думай о выходе.
