Прихожане! Это были его дети. Мог ли он сказать им такое? Осмелится ли он сказать это? Осмелится ли он не сказать этого?! Эти обличительные слова вызывали ужас даже и без его собственного толкования, которым он собирался сопроводить их. Он молился и молился. Он горячо просил о помощи, о руководстве. Он страстно желал — о, как сильно и страстно желал он! — найти сейчас, в этот кризисный момент, правильный путь. Но был ли путь, который он избрал, правильным?
Пастор неторопливо свернул свои бумаги и засунул их обратно в карман, а потом со вздохом, похожим на стон, опустился на траву у подножия дерева и закрыл лицо руками.
Там и увидела его Поллианна, возвращавшаяся домой от мистера Пендлетона. Вскрикнув, она бросилась к нему.
— О, о, мистер Форд! Вы не сломали ногу… или что-нибудь другое, нет? — взволнованно спросила она.
Пастор отнял руки от лица, быстро поднял голову и попытался улыбнуться:
— Нет, дорогая, нет! Я просто… отдыхаю.
— О! — с облегчением вздохнула Поллианна, отступая на шаг. — Тогда все в порядке. Понимаете, когда я нашла мистера Пендлетона, у него была сломана нога… Но он, правда, лежал. А вы сидите.
— Да, я сижу; и у меня ничто не сломано и не разбито, ничто… что могли бы вылечить доктора.
Последние слова прозвучали очень тихо, но Поллианна расслышала их. Что-то быстро промелькнуло в ее лице, и глаза зажглись живым сочувствием.
— Я знаю, что вы хотите сказать. Что-то вас мучает. С папой это бывало… много раз. Я думаю, так бывает со священниками… часто. На них, понимаете, возложена такая большая ответственность.
Преподобный Пол Форд взглянул на нее с чуть заметным удивлением.
— Твой отец был пастором?
— Да, сэр. Вы не знали? Я думала, все знают. Он женился на сестре тети Полли, то есть на моей маме.
— Понимаю. Но, видишь ли, я здесь пастором всего несколько лет и не знаю истории всех семейств.
— Да, конечно, сэр… то есть, конечно, нет, — улыбнулась Поллианна.
Наступила томительная пауза. Пастор, по-прежнему сидевший у подножия дерева, казалось, забыл о присутствии Поллианны. Он вытащил из кармана свои бумаги, но не смотрел на них. Вместо этого он вглядывался в лист, лежавший на земле, и это даже не был красивый лист. Он был бурый и сухой. Поллианна, глядя на пастора, ощущала неясную жалость и сочувствие к этому человеку.
— Сегодня… такой хороший день, — начала она с надеждой.
Последовало молчание. Потом пастор, вздрогнув, поднял глаза.
— Что?.. Ах, да, очень хороший день.
— И совсем не холодно, хоть и октябрь, — заметила Поллианна с еще большей надеждой. — У мистера Пендлетона уже топят камин, но это не для тепла. Просто чтобы смотреть. Я люблю смотреть на огонь, а вы?
Ответа на этот вопрос так и не последовало, хотя Поллианна терпеливо ждала, прежде чем попробовать еще раз, но уже на другую тему.
— Вам нравится быть пастором?
На этот раз преподобный Пол Форд мгновенно поднял на нее взгляд.
— Нравится ли… Какой странный вопрос! А почему ты спрашиваешь об этом, моя дорогая?
— Просто так… Просто вы так выглядите… И я вспомнила папу. Он тоже так выглядел… иногда.
— Неужели? — Голос пастора звучал любезно, но глаза его снова обратились к увядшему листу.
— Да. И тогда я спрашивала его, так же как вас сейчас, рад ли он тому, что он пастор.
Мужчина под деревом улыбнулся чуть печально:
— Ну… и что же он отвечал?
— О, он всегда говорил, что, конечно, рад, но почти всегда он также добавлял, что не остался бы пастором ни минуты, если бы не «радующие тексты».
— Если бы не… что? — Преподобный Пол Форд оторвал взгляд от листа и с удивлением остановил его на оживленном лице Поллианны.
— Это папа их так назвал. — Она засмеялась. — Конечно, Библия их так не называет. Но это все те тексты в Библии, которые начинаются словами «радуйтесь в Господе», «возрадуйтесь, праведные», «возопите от радости» и все такое, понимаете? Их так много! Однажды, когда папе было особенно тяжело, он пересчитал их. Их оказалось восемьсот.
— Восемьсот!
— Да, таких, которые велят нам радоваться и веселиться, понимаете? Вот почему он назвал их «радующими».
— О! — На лице пастора было странное выражение. Взгляд его упал на первые слова проповеди, листки с текстом которой он держал в руке: «Горе вам…» — И твой папа… любил эти «радующие тексты»? — пробормотал он.
— Очень, — кивнула Поллианна выразительно. — Он говорил, что сразу почувствовал облегчение, в тот самый день, когда решил их пересчитать. Он говорил, что если Бог взял на себя труд целых восемьсот раз повелеть нам радоваться и веселиться, то Он, без сомнения, хочет, чтобы мы делали это… хоть чуть-чуть. И папе стало стыдно из-за того, что он так редко радовался. А потом эти тексты стали для него таким утешением во всех неприятностях — когда дела шли плохо, когда дамы из благотворительного комитета ругались между собой… то есть когда они в чем-то не соглашались, — поправилась она торопливо. — Вот из-за этих текстов папа и придумал игру. Он начал со мной с тех костылей. Но он говорил, что именно «радующие тексты» навели его на эту мысль.
— А что за игра? — спросил пастор.
