– В нашей команде есть ванстерец. Хороший парень. Гребет хорошо. И в щитовом строю хорошо ходит, правда, Бранд?
– Ну да. Гребет хорошо.
Бранд вспомнил, как Фрор пел Песнь Бейла на холме над Запретной.
– И со щитом хорош.
– Я увидел, как он дерется плечом к плечу с людьми Гетланда. И понял, что мы очень похожи, – сказал Ярви. – Мы молимся одним и тем же богам под одним и тем же небом. Мы поем такие же песни на том же языке. И мы одинаково страдаем под ярмом Верховного Короля, и ярмо это все тяжелее.
Мать Скейр оскалилась:
– А ты спишь и видишь, как бы вызволить Ванстерланд из страшного рабства, да?
– Почему бы и нет? Ведь вместе с Ванстерландом я могу освободить и Гетланд! Мне совсем не понравилось ходить в рабском ошейнике, который на меня надела капитан галеры. И мне совсем не нравится быть рабом выжившего из ума, пускающего слюни старикашки в Скегенхаусе.
– Союз между Гетландом и Ванстерландом? – Бранд мрачно покачал головой. – Мы ж воевали со времен, когда еще никакого Верховного Короля не было! С тех пор, как Гетланд стоит! Безумие какое-то.
Ярви повернулся и одарил красноречивым взглядом: мол, чего разболтался?
– Иногда так сразу и не поймешь, где заканчивается безумие и начинаются хитрость с коварством.
– А ведь парень прав.
Мать Скейр вцепилась руками в решетку и повисла на ней, как пьяный на старом друге:
– Нас разделяет вековая вражда, ненависть…
– Нас разделяют мелочные счеты и обычное невежество. Оставь гневные речи воинам, Мать Скейр, нас с тобой ждут другие дела. Праматерь Вексен – вот наш истинный враг. Это она сорвала тебя с места и отправила с рабским поручением. Ей плевать на Ванстерланд, на Гетланд – на всех нас. Ей нужна власть, абсолютная власть – вот и все.
Мать Скейр склонила голову к плечу и сощурила холодные голубые глаза:
– Тебе не победить. Она слишком сильна.
– Герцог Микедас тоже был слишком силен, и посмотри, что с ним сталось – ни власти, ни даже целой черепушки.
Она прищурилась еще сильнее.
– Король Атиль никогда на это не пойдет.
– Я сам разберусь с королем Атилем.
Но она не сдавалась:
– Гром-гиль-Горм никогда на это не пойдет.
– Ты недооцениваешь себя, мать Скейр. Я вот не сомневаюсь в твоих способностях к убеждению.
Глаза ее превратились в ярко-голубые щелки:
– Ну уж с тобой мне здесь не сравниться, отец Ярви.
И вдруг она распахнула глаза и сунула руку сквозь решетки – да так быстро, что Бранд отшатнулся и едва не выронил факел.
– Принимаю твое предложение.
Отец Ярви взял ее за руку, а она с неожиданной силой дернула его к себе:
– Но ты же понимаешь – я ничего не могу обещать.
– Меня теперь не очень интересуют обещания. Если хочешь привлечь кого-то на свою сторону, предложи ему желаемое, а не заставляй клясться.
И Ярви выдернул руку:
– На Священной скоро похолодает – осень. Я припасу теплой одежды.
Потом они вместе шагали через темноту, и отец Ярви положил Бранду руку на плечо:
– Ты молодец.
– Да я ж вообще ничего не сказал!
– Нет, не сказал. Но умный знает, когда нужно молчать, а когда говорить. Ты удивишься, сколько умных людей не в состоянии постичь эту простую вещь.
Сумаэль ждала их у дверей.
– Ну что, получил, что хотел?
Ярви остановился перед ней.
– Я получил все, что хотел, и больше, чем заслужил. И теперь, похоже, время оставить все это и пуститься в путь.
– С судьбой не поспоришь.
– Это точно.
– Ты мог бы остаться.
– Ты могла бы поехать.
– Но в конце концов мы просто те, кто мы есть. Я – советница при Императрице.
– А я – Служитель при короле. Каждый из нас несет свою ношу.
Сумаэль улыбнулась:
– И если тебе нужно взвалить на себя груз…
– Взваливай, а не скули.
– Я буду скучать по тебе, Ярви.
– Я лучшую половину себя оставляю здесь…
И они смотрели и смотрели друг другу в глаза, а потом Сумаэль длинно выдохнула:
– Удачи тебе. И доброго пути.
И зашагала прочь, гордо развернув плечи.
Лицо отца Ярви странно исказилось, и он привалился к двери, словно ноги его не держали. Бранд хотел даже предложить ему руку – ну, опереться, но умный знает, когда молчать, а когда говорить. И вскоре Служитель взял себя в руки без посторонней помощи.
– Собирай команду, Бранд, – сказал он. – У нас впереди долгий путь.
Колючка осторожно, почти нежно втащила весло на палубу и погладила отполированное до блеска дерево последний раз:
– Прощай, мой друг.
Весло, впрочем, не проявило никаких ответных чувств, и с прощальным вздохом она подхватила свой бренчащий рундук и выпрыгнула на причал.
Мать Солнце улыбалась Торлбю с высокого ясного неба, и Колючка запрокинула голову и прикрыла глаза, наслаждаясь соленым бризом – тот нежно целовал ее исполосованные шрамами щеки.
– Вот это, я понимаю, погода, – прошептала она, припоминая удушающую жару Первогорода.
Ральф как раз привязывал носовой конец. Старый кормчий поглядел на нее и покачал лысой головой:
– Смотри-ка, а ведь совсем недавно сидела у меня за задним веслом – а как выросла. И я не только про рост говорю…
– И превратилась из девочки в женщину, – сообщил отец Ярви, выбираясь с палубы «Южного ветра».
