Теперь-то он уж точно помер, — сказал лекарь Менаша, раскрывая саквояж с медикаментами. Он извлек оттуда несколько бланков свидетельства о смерти, но вновь налетевший ветер вырвал их у него из рук и унес к верхушкам деревьев. Некоторые бланки опадут грядущим сентябрем вместе с листьями. Остальные упадут вместе с деревьями несколько поколений спустя.
Будь он до сих пор жив, его все равно не высвободить, — произнес Шлоим из-за большого камня, за которым укрывался, обсыхая. — Пока все содержимое не всплывет, к повозке не подобраться.
ШТЕТЛ ДОЛЖЕН ПРИНЯТЬ ПРОКЛАМАЦИЮ, — провозгласил Многоуважаемый Раввин тоном, не терпящим возражений.
Так как все-таки записать потерпевшего? — спросил Менаша, слюнявя перо.
Можем ли мы утверждать, что он был женат? — спросила скорбящая Шанда, прижимая руку к сердцу.
Может, девочки что-нибудь видели? — спросил Аврум Р, чеканщик обручальных колец, сам так ни с кем и не обрученный (хотя Многоуважаемый Раввин уверял его, что знает одну молодую особу в Лодзи, которая могла бы составить ему счастье [навеки]).
Ничего девочки не видели, — сказал Софьевка. — Я видел, что они ничего не видели.
На этот раз двойняшки, не сговариваясь, зарыдали дуэтом.
Но не можем же мы полностью полагаться на слова этого, — сказал Шлоим, указывая пальцем на Софьевку, который парировал выпад вполне недвусмысленным жестом.
Девочек ни о чем не спрашивайте, — сказал Янкель. — Они и так уже натерпелись, бедняжки.
К этому моменту практически все триста с небольшим жителей штетла подтянулись к реке, готовые поспорить о том, о чем не имели ни малейшего представления. Чем меньше житель штетла знал, тем яростнее он спорил. Это было в порядке вещей. Месяц назад вопрос стоял о том, удастся ли сформировать у детей более благоприятную картину о мире, если заделать наконец дырку в бублике. Два месяца назад жестокий и комичный спор разгорелся по вопросу о типографском станке, а еще раньше — о самосознании поляков, что кончилось для одних слезами, для других — смехом и для всех вместе — новыми вопросами. Из-за спин этих вопросов выглядывали новые, а за ними еще. Вопросы от начала времен — когда бы оно ни было, — до их конца — когда бы он ни наступил. Из праха? В прах?
БЫТЬ МОЖЕТ, — сказал Многоуважаемый Раввин, вознося руки еще выше, возвышая голос еще громче, — НАМ ВООБЩЕ НЕ СЛЕДУЕТ НИЧЕГО УЛАЖИВАТЬ. ЧТО, ЕСЛИ МЫ ОСТАВИМ СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ НЕЗАПОЛНЕННЫМ? ЧТО, ЕСЛИ МЫ, СОГЛАСНО ОБРЯДУ, ПРЕДАДИМ ТЕЛО ЗЕМЛЕ, СОЖЖЕМ ВСЕ, ЧТО ПРИБЬЮТ К БЕРЕГУ ВОЛНЫ, И ПОЗВОЛИМ ЖИЗНИ ПРОДОЛЖАТЬ СВОЕ ТЕЧЕНИЕ ВОПРЕКИ ЭТОЙ СМЕРТИ?
Но без прокламации не обойтись, — сказала Фройда Й, торговка сладостями.
Обойтись, если штетл примет соответствующую прокламацию, — уточнил Исаак.
Может, все-таки следует сообщить его жене, — сказала скорбящая Шанда.
Может, все-таки следует заняться сбором останков, — сказал дантист Елизар З.
В разгар спора маленькая Ханна высунула голову из-под бахромы отцовского талеса, но ее голосок едва не потонул в общем гуле:
А я что-то вижу.
ЧТО? — спросил ее отец, утихомиривая собравшихся. — ЧТО ТЫ ВИДИШЬ?
Вон там, — указывая пальчиком на взбаламученную воду.
Там, посреди ниток и перьев, в окружении свечей, намокших спичек, пташек, пешек и шелковых кисточек, вздрагивавших, как медузы, колыхалась на волнах новорожденная девочка, все еще блестящая от слизи, все еще нежно-розового цвета — цвета сливовой мякоти.
Двойняшки растворились под талесом отца, точно призраки. Лошадь на дне реки, укутанная в саван затонувшего ночного неба, сомкнула тяжелые веки. Доисторический муравей в янтаре Янкелева кольца, пребывавший там без движения задолго до того, как Ной начал сколачивать свой ковчег, спрятал голову между своих многочисленных лапок, чтобы не сгореть от стыда.
<p>Лотерея, 1791</p>