Выходит – так.
Может, разрешишь мне не быть самым красивым? Чтобы не пришлось кончать жизнь самоубийством? Может, разрешишь мне быть поуродливее?
Ладно, – смеясь, – нос у тебя действительно несколько кривоват. И улыбка при ближайшем рассмотрении могла бы быть посимпатичнее.
Теперь ты меня убиваешь, – смеясь.
Все лучше, чем самоубийство.
И то верно. Так, по крайней мере, меня совесть мучить не будет.
Для тебя я на все готова.
Спасибо, мое сокровище. Чем же мне тебе отплатить?
Ты труп. Ничем ты мне уже не отплатишь.
Придется вернуться с того света, чтобы не оставаться в долгу. Проси, что хочешь.
Тогда можно я попрошу, чтобы теперь ты меня убил. А то меня совесть замучает.
Будет исполнено.
Все-таки нам страшно повезло, что мы есть друг у друга!
Отказав сыну сына Битцла Битцла – Весьма сожалею, но Янкель считает, что лучше мне с замужеством подождать, – она надела костюм Царицы Реки, чтобы отправиться в нем на ежегодное празднество, День Трахима, отмечавшееся уже в тринадцатый раз. Янкель слышал, как шепчутся за спиной Брод женщины (он еще не оглох), и видел, как доискиваются ее мужчины (он еще не ослеп), но, помогая ей втиснуться в русалочий наряд, завязывая тесемки на ее худых плечиках, делал вид, что это его нисколько не заботит (а что он мог сделать?).
Если тебе неохота, можешь не одеваться, – сказал он, заправляя тростинки ее рук в длинные рукава русалочьего наряда, который она заново перешивала к празднику на протяжении последних восьми лет. – Ты не обязана быть Царицей Реки.
Конечно, обязана, – сказала она. – Я ведь первая красавица Трахимброда.
Мне казалось, что ты не рвешься в красавицы.
Не рвусь, – согласилась она, заправляя высокий ворот костюма под нитку с нанизанной на нее костяшкой счетов. – Это такая ответственность. А что делать? Судьба у меня такая.
Никому не обязана, – сказал он, пряча костяшку счетов под ворот ее костюма. – В этом году они могут выбрать в Царицы другую девочку. Почему бы тебе самой ей место не уступить?
Не в моем характере.
Тем более уступи.
Вот уж дудки.
Ты же согласилась, что и сама церемония, и связанный с ней обряд – ужасная глупость.
Но и ты согласился, что глупостью это выглядит только для тех, кто снаружи. А я внутри, в эпицентре.
Я запрещаю тебе туда идти, – сказал он, прекрасно сознавая, что это не подействует.
Я запрещаю тебе мне запрещать, – сказала она.
Мой запрет главнее.
Почему?
Потому что я старше.
Глупости какие.
Тогда потому, что я первый запретил.
Еще того глупей.
Но ты ведь даже не любишь этот праздник, – сказал он. – Вечно потом жалуешься.
Я знаю, – сказала она, поправляя хвост, украшенный голубыми блестками.
Зачем же тогда?
Ты любишь думать о маме?
Нет.
А когда думаешь, тяжело тебе бывает потом?
Да.
Зачем же тогда? – спросила она. И почему, подумала она, вспомнив описание своего изнасилования, мы вечно в погоне за тем, что сулит нам страдание?
Янкель несколько раз начинал предложение, пытаясь сформулировать ответ, но в конце концов заблудился в собственных мыслях.
Как только найдешь приемлемое объяснение, я откажусь от трона. Она поцеловала его в лоб и направилась к реке, носящей одно с ней имя.
Он стоял возле окна и ждал.
