– Нет! Черт бы вас побрал! – Шаддэк повернулся к Уоткинсу и впился в него взглядом. Полицейский заерзал на кресле. – «Одержимые» – это мелочь, это ерунда. Что вы можете знать об этой проблеме? Разве вы разработали модель нового человека, нового мира? Это сделал я. Я мечтал об этом, я видел все это как наяву. Я положил все свои силы, нервы, мозг, чтобы эта мечта воплотилась в реальность. И я знаю, что эта аномалия не свидетельствует ровным счетом ни о чем. Поэтому процесс обращения пойдет по установленному графику.
Уоткинс опустил взгляд на свои руки и заметил, как побелели суставы пальцев.
Шаддэк продолжал говорить, меряя комнату босыми ногами.
– Теперь у нас достаточно доз для всего оставшегося населения города. Фактически сегодня вечером мы начали новый, последний этап обращений. Сотни людей будут обращены к рассвету, остальные к полуночи. До того момента, пока все до единого в этом городе не станут обращенными, сохраняется опасность провала операции в случае, если кто-то выдаст нашу тайну внешнему миру. Теперь, когда мы решили проблему производства биочипов, мы должны быстро закрепиться в Мунлайт-Кове, тогда мы сможем действовать уверенно, имея позади надежный тыл. Вам это понятно?
Уоткинс кивнул.
– Вы понимаете, что я говорю?
– Да-да, сэр.
Шаддэк вернулся к своему креслу и сел.
– Вернемся к тому, о чем вы мне говорили по телефону, к делу этого Валдоски.
– Эдди Валдоски, восьми лет. – Уоткинс говорил и смотрел на свои руки. Он делал какие-то механические, неконтролируемые движения, словно выкручивал, выжимал невидимую тряпку. – Найден мертвым в начале девятого вечера. В кювете у шоссе, ведущего в город. Он был… изуродован… искусан, выпотрошен.
– Вы полагаете, это работа «одержимых»?
– Я уверен в этом.
– Кто обнаружил тело ребенка?
– Его родители. Отец. Мальчик сначала играл во дворе, а затем… он исчез после захода солнца. Они начали его искать, не могли найти, испугались, вызвали полицию и продолжали поиски… мы уже мчались туда, но они обнаружили его тело до нашего приезда.
– Как я понимаю, Валдоски еще не проходили через обращение?
– К тому моменту – нет. Но сейчас они уже обращены.
Шаддэк вздохнул с облегчением.
– Было бы гораздо меньше хлопот с этим ребенком, если бы они были среди обращенных.
Начальник полиции поднял голову и нашел в себе смелость взглянуть прямо в глаза Шаддэку:
– Но мальчика-то не оживишь. – Ломен уже не сдерживал себя.
– Конечно, это трагедия. К сожалению, нельзя было предвидеть, что небольшая часть Новых людей выродится в «одержимых». Но не забывайте: каждый шаг на пути прогресса человечества требовал жертв.
– Он был славный мальчик, – произнес полицейский.
– Вы знали его? Уоткинс заморгал.
– Я учился в колледже с его отцом, Джорджем Валдоски. Я был крестным отцом Эдди.
Тщательно подбирая слова, Шаддэк сказал:
– Ужасно. Мы найдем урода, который сделал это. Мы переловим их всех и уничтожим. Однако нас может утешить то, что Эдди умер за великое дело.
Уоткинс посмотрел на Шаддэка с нескрываемым изумлением.
– Великое дело? Что Эдди мог знать о великом деле? Ему было восемь лет.
– И тем не менее. – Шаддэк заговорил голосом, не допускающим возражений. – Эдди погиб из-за неожиданного побочного эффекта процесса обращения, он стал одним из участников великого исторического события. – Шаддэк знал, что Уоткинс был патриотом, гордящимся своей родиной, и подозревал, что это чувство гордости не оставило его и после обращения.
– Послушайте меня, Ломен. Во время Войны за независимость погибли не только колонисты, но и женщины, дети. Неважно, что их смерть была случайной, они стали мучениками во имя победы, они стали в один ряд с солдатами. Так всегда бывает во время революции. Самое главное, что, благодаря и им в том числе, справедливость торжествует, они отдали жизнь за святое дело.
Уоткинс смотрел в сторону.
Шаддэк встал, обошел стол и подошел к нему. Глядя на склоненную голову полицейского, положил руку ему на плечо.
Уоткинс съежился в кресле.
Продолжая держать руку на его плече, Шаддэк заговорил с истовостью проповедника. Он не был, однако, горячим, страстным религиозным проповедником, обжигающим сердца верующих, он был холодным апостолом логики, разума.
