– Милая моя Лили, тебе не придется нести этот груз в одиночку. Я буду помогать тебе всем, чем смогу, если только ты мне позволишь. Ты должна это знать. – Он смотрит на меня с обезоруживающей теплотой. Я думаю, что дорога ему, и интерес, который он ко мне питает, не ограничивается простым стремлением ублажить его отца. И даже простым желанием. Может быть, это и есть любовь? Может быть, он испытывает ко мне именно это чувство? Но почему же я не могу чувствовать то же самое по отношению к нему?
– Спасибо, Льюис. Я очень ценю твою дружбу. И я тоже с нетерпением жду того дня, когда мы сможем пожениться. Но сейчас на первом месте должен стоять клан. – Я улыбаюсь ему в ответ, но это сдержанная, вежливая улыбка, и он это понимает. Я высвобождаю руки из его цепких лап. – Ты придешь на церемонию посвящения? – спрашиваю я.
– Разумеется. Ты нервничаешь?
– Из-за церемонии? Нет. Из-за того, что теперь роль, которую так хорошо исполнял мой отец, придется играть мне? Я бы солгала, если бы сказала, что эта новая жизнь совсем меня не пугает.
– Ты будешь великолепной Верховной Ведьмой. И мудрой.
Я качаю головой. Льюис весело улыбается.
– Ты же дала согласие выйти за меня замуж, – замечает он. – Это было самое убедительное проявление мудрости, которое я когда-либо видел.
На этот раз я улыбаюсь ему значительно теплее.
– Мне понадобится друг, Льюис.
– У тебя уже есть друг, и он сейчас рядом с тобой. Я всегда буду твоим рыцарем.
Я собираюсь добавить кое-что к тому, что уже сказала, но тут меня отвлекает от нашей беседы шепот, быстро перерастающий в крик. Этот крик так неожидан и громок, что он ошеломляет меня и заглушает все остальные звуки. Он становится все громче, все настойчивее. И я узнаю отдающиеся гулким эхом, доносящиеся словно издалека пронзительные звуки голоса мертвеца. Само собой, я привыкла слушать голоса мертвых, но этот голос совсем не таков, как голоса других усопших. Он не принадлежит никому из знакомых мне духов, которые за столько лет давно уже превратились в моих друзей. И я никогда не призывала этот дух и не приказывала ему явиться. Голос, который я сейчас слышу, принадлежит очень встревоженному духу, который кричит, настойчиво требуя моего внимания, что вызывает у меня немалое беспокойство. По мере того как я начинаю разбирать слова, мне становится ясно: это тот же самый дух, который непрошено вторгся в мои мысли на похоронах отца. Он произносит, нет, не произносит, а
– Лилит! – Льюис явно обеспокоен. – Что с тобой? Скажи мне, что случилось?
Я трясу головой как для того, чтобы избавиться от настойчивого голоса, так и для того, чтобы дать понять Льюису: я не могу говорить. Мозг переполняет повторяемый звук собственного имени, которое все громче и громче вопит незваный дух. Меня никогда еще так не атаковали.
– Перестань! Перестань! – кричу я.
Льюис становится передо мной на колени и накрывает мои руки своими, не понимая, как может мне помочь, но желая хоть как-то облегчить мои мучения.
Но он ничего не может сделать. Внезапно вопли прекращаются. Остается только звучащее в мозгу гудящее эхо. Я смотрю в глаза Льюиса, который обеспокоенно вглядывается в мое лицо в поисках ответов.
– Все в порядке, – говорю я ему, хотя, по правде, меня все еще трясет. – Я слышала голос, голос духа, очень громкий, очень… властный.
– Но ты его не призывала?
– Нет, не призывала. – Я по-прежнему не могу понять, что со мной только что произошло, но то, что мне сейчас таким ошеломительным способом дал понять незваный дух, более чем ясно. Я ведьма, искусная в некромантии, волшебница, приказывающая мертвецам явиться, чтобы помочь мне, когда этого желаю я. Но на этот раз все наоборот – меня настойчиво и властно зовет мертвец. И я не могу отказать!
Брэму довелось бывать в мастерских нескольких художников, некоторые из них принадлежали живописцам, в других работали скульпторы, но он никогда в жизни не видел ничего похожего на студию Мэнгана. Должно быть, вначале на ее месте были две большие комнаты, находящиеся в задней части дома, но затем разделявшую их стену, а также двери и противоположную стену второй комнаты сломали – так получилось что-то похожее на ветхий зимний сад.
– Свет! Свет, мой юный друг, – объясняет Мэнган, широким взмахом руки обводя разрушения, произведенные им в старом доме. – Художник не может работать без света. Искусство не может рождаться в темноте. Какое значение имеют комфорт, условности и имущество по сравнению с ценностью творчества? Все должно быть подчинено требованиям искусства. И тут не может быть никаких полумер.
