– Если я прочту сообщения, то начну отвечать, он ответит мне, и в итоге мы встретимся, а этого не должно быть. Нет.
– Почему? Ты не обязана становиться мученицей и оберегать его ранимую душу. Он большой мальчик. Уверена, он справится…
Я прерываю Морган на середине фразы. Впервые за все время нашей дружбы она не понимает, что я чувствую.
– Зато я не справлюсь! – кричу я, и слезы градом катятся по моим щекам. – Не могу. Ему будет больно, а я не хочу причинять ему боль. Пожалуйста, просто возьми и удали все эсэмэски.
Морган выполняет мою просьбу с явной неохотой. Вижу, ей тяжело, оттого что тяжело мне. Она прощает меня, хотя я на ровном месте наорала на нее, повела себя как стерва.
– Ладно, – отвечает она тихим голосом. – Удаляю, удаляю и удаляю.
Я, благодарно кивнув, опять беру гитару. Но сегодня она плохо звучит в моих руках. Секунду Морган смотрит на меня, потом снова утыкается в свой телефон. Я понимаю, что тренькаю не по тем струнам, зажимаю не те лады. Даже самые простые аккорды в ре мажоре – их я освоила первыми – не получаются.
Поднимаю руку. Пальцы дрожат. Отпихиваю гитару в сторону, стараясь не привлекать внимания Морган.
Но я уже знаю.
Знаю.
Не могу спать, несмотря на усталость. Не могу есть, несмотря на голод. Ворочаюсь с боку на бок, то натягивая, то сбрасывая одеяло, потому что мне то холодно, то жарко. Перед домом хлопает дверца машины. Через несколько секунд раздается звонок. Я встаю с кровати и подхожу к окну. Это доктор Флеминг. За все те годы, что я у нее наблюдаюсь, она ни разу не приезжала сюда. Мы всегда встречались в больнице: для домашних визитов она слишком занята.
Отец выходит на крыльцо и закрывает за собой дверь. Что говорит доктор, я не слышу. Но слышу, как папа кричит: «Надо переделать анализы! Может, результат будет другим?!»
– Ее мозг начал сокращаться, – произносит доктор Флеминг, на этот раз достаточно громко. – Когда проводящие пути центральной нервной системы…
– А как же исследования?! – восклицает отец. – Должно же быть…
Доктор Флеминг кладет руку ему на плечо:
– Проект закрыли. Я сегодня утром узнала. Второй фазы не будет.
Эта новость становится для папы последней каплей. Он всегда был таким сильным. Ни разу при мне не плакал, даже когда мама погибла. А теперь силы его оставили. Из-за меня. Из-за того, что я натворила.
– Я же все делал правильно, – выдавливает он: у него, должно быть, перехватило дыхание. – Как бы Кэти ни плакала и ни упрашивала, не выпускал ее из дому. Ни на пляж, ни в парк поиграть. Она так просила! А я отказывал ей в том, на что имеет право каждый ребенок. И ради чего? Ради этого? Я-то думал, что защищаю ее…
Доктор Флеминг похлопывает отца по спине, пытаясь утешить его.
– Ничего не поделаешь, – вздыхает она. – ПК – это болезнь, которая лишает детства. Но я давно знаю Кэти и ни разу не слышала от нее жалоб. Она никогда не дулась, всегда во всем видела только хорошее. А как она говорит о вас! Я не знаю ни одного другого подростка, который так обожал бы отца и нисколько этого не стеснялся.
Сейчас она плачет вместе с папой. И я не могу сдержать слез, глядя на них. Они обнимаются.
– Кэти не только сама умеет радоваться жизни, она и другим дарит радость. Пожалуй, она самая светлая, самая яркая из всех, кого мне доводилось лечить. Это потому, что ее очень любят. Вы хороший отец, Джек.
Папа кивает, вытирая лицо рукавом.
– Сколько ей осталось?
– Трудно сказать наверняка.
– Дни? Недели? Месяцы?
– Вероятнее всего, что-то из этого. – Ответ вполне в духе доктора Флеминг.
Я вся немею, как будто меня заморозили. В голове только одна мысль: я разрушила жизни всех, кого люблю, и свою собственную. Как я могла быть такой неблагодарной?! Я не ценила того, что имею, требовала большего. И вот наступила расплата. У меня отнимают все. Моя жизнь оказалась еще короче, чем я предполагала. Нужно потратить оставшееся время с толком.
Сижу с папой в его темной фотолаборатории. Он погружает снимки в раствор, сушит их и развешивает. Занимается тем, что получается у него лучше всего.
– Ты ведь знаешь, что я знаю, да?
Он отрывается от работы. Смотрит на меня. Прокашливается.
– О чем ты?
– Я слышала, как вы с доктором Флеминг говорили на крыльце. Когда думали, что я сплю.
Папины руки ласково обхватывают меня.
– Прости, прости, – повторяет он, а я в ответ без конца твержу:
– Все нормально, это ты меня прости.
Весь день я размышляла о том, как вести себя в этой ужасной ситуации, как извлечь максимальную пользу из оставшегося времени. И вот что я придумала: нужно постараться отплатить близким людям любовью за любовь. Внезапно я поняла, чем могу помочь папе.
– Пойду наверх, – говорю я ему. – А ты, когда тут закончишь, может, закажешь какой-нибудь еды?
Он слегка пожимает плечами, подняв ладони:
– И это все, Кэти? У тебя больше нет никаких вопросов?
Я качаю головой:
– Нет.
Через час папа поднимается в свою каморку. Я сижу на диване с ноутбуком на коленях и печатаю. Шедевр, над которым я трудилась все это время, почти готов.
– Я ужасно проголодался, – говорит отец. – Звоним в «Хунань»?
