— Можете сколько угодно шутки шутить, только я прав. — Он повернулся к Джорджу и спросил с вызовом: — А ваше какое объяснение?
Джордж ответил ему так:
— Три тысячи лет тому назад султан Алла-Бакара полюбил рабыню — мудрейшую, нежнейшую и прекраснейшую из женщин: Дженни. Старый султан понял, что на его земле постоянно будет идти кровопролитие — ведь всякий мужчина, увидевший Дженни, от любви к ней сходил с ума. И тогда султан повелел своему придворному волшебнику извлечь дух Дженни из тела и поместить в бутылку, а бутылку запер в сокровищнице. В тысяча девятьсот тридцать третьем году Лайонел Хартлайн, президент «Фабрики домашней техники», совершая деловую поездку в легендарный Багдад, купил там сувенир — диковинную бутылку. Он привез бутылку домой, открыл ее, и дух Дженни вырвался на свободу — после трех тысяч лет заточения. Я в то время работал в исследовательской лаборатории компании. Мистер Хартлайн спросил меня, что я могу предложить в качестве нового тела для Дженни. Я взял корпус холодильника, сделал для него лицо, голос, ножки — а оживил его уже сам дух Дженни.
Сказка была настолько глупая, что она вылетела у меня из головы, едва я перестал смеяться. И лишь много недель спустя я сообразил, что Джордж вовсе не придумал небылицу на ходу. Напротив, он изложил историю Дженни так близко к истине, как прежде еще не осмеливался. Просто изложил ее поэтическим языком.
— И — вуаля! — вот она перед вами, — закончил Джордж.
— Враки! — крикнул мальчик.
Но публика его не поддержала, таких никогда не поддерживают.
Дженни тяжело вздохнула, вспоминая три тысячи лет, проведенные в бутылке.
— Ну, что было, то было. Ни к чему плакать о пролитом молоке. Теперь у меня новая жизнь. И представление еще не закончено.
Она поплыла ко входу в универмаг, и вся толпа, кроме нас с Джорджем, побрела за ней, как дети за мамочкой.
Джордж, как обычно, управляя партнершей с помощью пальцев на ногах, нырнул в кабину своего фургона. Я подбежал и сунул голову в окно. Сквозь ботинки Джорджа было видно, как он быстро шевелит пальцами, и Дженни болтала без умолку. В руках Джордж держал бутылку и в девять часов солнечного ласкового утра пил прямо из горла.
Утерев выступившие слезы и подождав, пока горло перестанет драть, он проговорил:
— Ну, чего уставился, мальчик Джимми? Ты разве не видел — я выпил апельсиновый сок как паинька. Никто не скажет, что я налакался до завтрака.
— Прошу прощения.
Я отошел от фургона, чтобы дать Джорджу — и себе — время прийти в чувство.
— Когда я увидела этот прекрасный холодильник в лаборатории, — неслось щебетание Дженни из открытых дверей универмага, — я сразу поняла: вот идеальное белое тело для меня. — Она посмотрела на нас с Джорджем, умолкла, и на секунду ее широкая улыбка погасла. — О чем там я?..
Джордж не собирался вылезать из кабины. Сквозь ветровое стекло он смотрел на что-то очень гнетущее в пяти тысячах миль отсюда. И явно был готов провести так весь день.
Наконец у Дженни закончились шутки для развлечения толпы. Она подошла к фургону и позвала:
— Милый, ты идешь?
— Лучше не жди, — буркнул Джордж, не повернув головы.
— У тебя все хорошо? — неуверенно спросила Дженни.
— Просто чудесно, — ответил Джордж, по-прежнему глядя сквозь ветровое стекло. — Лучше некуда.
Еще надеясь, что это часть обычной программы, я изо всех сил старался найти в происходящем что-то смешное и остроумное. Но Дженни больше не играла на публику. Она вообще стояла к зрителям спиной. Не играла она и для меня. Она играла для Джорджа, а Джордж играл для нее, и они продолжили бы эту игру, даже оказавшись в пустыне Сахара один на один.
— Милый, там собрались очень приятные люди, они все ждут тебя.
Дженни смутилась. Ей было ясно, как белый день, что я застукал ее партнера с бутылкой.
— Вот радость-то.
— Милый, надо продолжать шоу.
— Зачем?
Прежде я даже не подозревал, до чего невеселым бывает то, что называют «невеселым смехом». Дженни невесело рассмеялась, убеждая толпу, что происходит нечто совершенно уморительное. Звук был такой, будто кто-то колотит молотком бокалы для шампанского. До мурашек пробрало не одного меня. Пробрало всех присутствующих.
— А вы… вы что-то хотели, молодой человек? — спросила меня Дженни.
Я подумал — была не была. Если к Джорджу взывать бесполезно, значит, поговорим с Дженни.
— Я из вашего отделения в Индианаполисе. У меня новости о его жене.
Джордж обернулся.
— О ком?!
— О вашей… бывшей жене.
Зрители высыпали из магазина обратно на улицу и теперь стояли на тротуаре, растерянно переминаясь в ожидании новых шуток. Это определенно был крайне паршивый способ продавать холодильники. Салли Гаррис начал злиться.
— Я не слышал о ней двадцать лет, — проговорил Джордж. — И вполне комфортно могу не слышать еще столько же. Хотя все равно спасибо. — И он снова уставился в ветровое стекло.
По толпе прокатился нервный смешок. Салли Гаррис вздохнул с облегчением.
Дженни подошла ко мне и, толкнув меня боком, тихо спросила уголком рта:
— Что с Нэнси?
— Она серьезно больна, — прошептал я. — Похоже, умирает. И хочет увидеть его в последний раз.
